— Что бы вы хотели, Катрин, и почему?.. Еще не время'… Вы же знаете, что ваш супруг теперь больше, чем когда бы то ни было, нуждается в вас.
Она отчаянно потрясла головой, и кончики ее кос затанцевали и сплелись вокруг головы, как золотые лианы.
— Арно всегда нуждается во мне! — воскликнула она. — Всегда! Но никто и никогда еще не спрашивал у меня, нужен ли мне Арно. Я — его добро, его отдых, его развлечение, хозяйка его дома и его первый вассал, его любовница и служанка; все находят нормальным, справедливым, что я без устали выполняю эти обязанности. Без устали… и никогда не испытываю при этом ни малейшего желания играть другую роль. Он взял меня в плен, Арно, приковал меня к себе своим именем, своей землей, своими детьми… своими ласками! Я его жена… а он меня просто забывает и послушен только своему безумного эгоизму! Вы пришли напомнить, что он — мой муж? Он принадлежит войне, и все…
Внезапно она упала на грудь Тристана, обвила руки вокруг его шеи и, приподнявшись на цыпочки, прижалась к нему.
— Такая любовь — рабство, друг Тристан, и даже хуже этого. Бывают моменты, когда я так хочу, ужасно хочу все это разбить, освободиться. Вы не хотите мне помочь?
Бесстрастный фламандец задрожал. Он был уверен, что найдет угнетенную, подавленную женщину, опустошенную и окончательно сломленную болью, но только не такую Катрин, полупьяную от вина и теза, в безумном отчаянии перемешивающую свою злобу, гнев и потребность любви.
Взволнованный ароматом женственности, которым она его окружала, и взбешенный от ощущения того, что его собственное тело волнуется от прикосновения этого слишком нежного тела больше, чем допускал разум, он попытался отстраниться от нее, но она с новой силой уцепилась за его шею…
Страдая, он прошептал хриплым голосом:
— Катрин, вы бредите! Время уходит!
— Ну и пусть! Я не хочу ничего знать, я не хочу больше бороться… я не хочу командовать, вести войну. Я хочу быть женщиной… только женщиной… и я хочу, чтобы меня любили.
— Катрин, опомнитесь! Отпустите меня…
— Нет! Я знаю, что вы меня любите… уже давно, и я устала быть одна! Мне нужно, чтобы мной занимались, чтобы жили для меня, со мной. На что мне мужчина, который мечтает только о том, чтобы убивать или дать убить себя во имя славы?
— На что он вам? Пока что вы должны попытаться спасти его от худшего, продолжая то, что уже делали, сохранить отца детям и себе самой… Что же касается меня, Катрин, вы ошибаетесь, пытаясь меня искушать. Я вас люблю, это правда, но я сделан из того же теста, что и Монсальви, я такой же, как и он. Даже, может быть, хуже, потому что я мечтаю о власти. Придите в себя и вернитесь на землю. Что бы он подумал о вас, если бы видел в эту минуту? Что вы поступаете как знатная дама?
Она запрокинула голову, посмотрела на него, ее глаза были затуманены, а приоткрытый влажный рот обнажал маленькие блестящие зубы.
— Я не знатная дама, — пробормотала она, ласкаясь к нему как кошка, — я девушка с Моста Менял… Самая простая девушка, как и ты простой человек, Тристан! Мы не рождены на вершинах! Тогда почему бы нам немного не любить друг друга? Может быть, ты поможешь мне забыть моего безжалостного сеньора…
С частым дыханием и бьющимся как большой церковный колокол сердцем Тристан чувствовал, что еще мгновение, и он дойдет до того момента, когда уже невозможно будет вернуться назад.
Она заставила его играть гротескную роль Иосифа, надменного и полного предрассудков перед лицом очаровательной жены Потифара, которая, однако, даже не осознавала своей наивной испорченности[79].
Еще несколько секунд, и он сорвет это платье, которое открывало его взгляду столько завораживающих вещей, бросит Катрин на кровать, чтобы найти секрет ее женственности и забыть все, пользуясь минутным душевным расстройством, о котором она будет жалеть. Но танталовы муки все же подошли к концу, и Тристан почувствовал, что восхитительно идет на дно…
Скромное царапанье в двери спасло как раз вовремя. Его лоб был покрыт потом, волосы слиплись, и он дрожал как в лихорадке.
Отчаянным усилием воли он освободился наконец от ее рук.
— Довольно! — проворчал ом. — Вы не слышите, что стучат?
Через дверь приглушенный голос хозяйки сообщал, что внизу ждут рыцари из Оверни и что они очень спешат.
Тогда, не желая больше слушать протестов Катрин, Тристан бросился к кувшину с водой, наполнил Таз и принялся при помощи салфетки вытирать лицо и шею Катрин, одновременно крича хозяйке:
— Дайте им вашего лучшего вина и заставьте подождать еще минуту! Мадам потеряла сознание. Я привожу ее в чувство!
— Вам не нужна помощь?
— Нет. Все будет хорошо.
Продолжая говорить, фламандец превратился в камеристку. Сжав зубы, с ловкостью, на которую никто бы не счел его способным, он привел в порядок платье Катрин, потряс его, чтобы расправить складки, и, приступив к ее шевелюре, причесал ее с силой, вызвавшей протесты жертвы. Быстро поправив косы и схватив соскочившую с кеннена вуаль, обернул плечи и шею молодой женщины.
Потом, держа ее на вытянутых руках, объявил:
