Его часто видели на полях сражений, но не в составе армий, проливающих кровь во славу Спасителя. Он одинок, холоден и носит повязку на правом глазу, однако во тьме от него не укроется ни одна душа. К седлу его кобылы приторочена летучая метла, магический череп и могущественный меч, который нельзя вынимать из ножен.Он преследует Дикий Гон — скопище ведьм, виновниц гибели его друзей и исчезновения любимой женщины. Он — Каурай, выросший в зарослях мор-травы. Ее вкус до сих пор горчит его обветренные губы.Но чтобы воплотить задуманное, ему позарез нужно умереть. И сделать это придется с огоньком.
“Нет опаснее врага, свято уверовавшего в идеалы Добра и Справедливости. Такие не сомневаются”.
Неизвестный болтун
Когда всадник добрался до деревни, ветер уже сдувал пепел. Зарево полыхало всю ночь, к утру глазу предстали лишь тлеющие головешки.
Ближе к центру селения показались они — длинные колья, следы князя Крустника. Всадник насчитал с десяток жердей, вкопанных в землю. Любимое развлечение феборского владыки, которое он поставил на поток. Бедолаги еще дергались, словно гусеницы, насаженные на спичку, что не укрылось от единственного глаза, который оставили всаднику справедливые боги. На всякий случай он свесился с седла и пощупал собачий череп при седле. Его бледный друг мирно постукивал кобылку по боку, оставаясь все таким же холодным и молчаливым — слава святым и смелым.
Князь прошелся здесь огнем и мечом, почище ведьминой упряжки. Но и та забрала с собой немало жизней. Ночью никто не ушел обиженным, когда люди Крустника с ведьмами рвали друг другу глотки. Пройдет не так много времени, прежде чем в разоренную деревню пожалуют мародеры, дабы поживиться тем, что не успел пожрать огонь. Или еще кто похуже.
Очень не хотелось рисковать. Одноглазый и так потерял достаточно сил, которые могли бы пригодиться в дороге, конец которой пропадал во мгле.
Времени было в обрез, и всадник заставил кобылку бодрее переступать копытами. Порыв ветра принес за собой запах, от которого все живое предпочло бы умчаться вскачь. Кобылка недовольно чихнула и повела в сторону, силясь миновать косую дорожку вглубь деревушки, словно корабль-призрак, выплывающей из белесого смога, но хозяин оказался упрямее.
Иной даже не подумал бы направлять лошадь в сторону этих руин — пристанища мародеров и одичавших собак, где путник не найдет ничего кроме пыли и неприятностей. Но всадник туда и стремился. Он не смыкал глаз уже несколько дней и Сеншес знает сколько недель не вылезал из доспехов. Под грудью мрачных туч, из которых за ночь не пролилось ни капли, пожарище служило ему путеводной звездой.
Хаты провожали гостя грозным видом почерневших окошек, выеденных пламенем. Соседние дома выдыхали бледный дымок, готовые вспыхнуть в любой момент. Дворы устилал девственно чистый ковер серого цвета, не тронутый ни единым отпечатком стопы. Кому посчастливилось выбраться наружу, нашли покой прямо посреди дороги. Лошадь сама обходила эти грустные холмики, почти не отличимые от общего пейзажа разорения и смерти.
На майдане посаженных на кол было еще больше — от воронья и стай жирных мух было не продохнуть. Сторонясь обгоревших тел, всадник спешился. Каблуки подняли целый столб теплившегося пепла, под котором смутно угадывался какой-то продолговатый предмет. Одноглазый поддел его сапогом, подхватил и задумчиво повертел находку в руках — пушистая метла на толстом черенке закружилась в пыльном воздухе. Он быстро, до хруста сжал черенок и треснул им оземь раз-другой. Снова пепел накрыл его едва ли не с головой.
Кобылка с неодобрением покосилась на его чудачества и взволнованно зафыркала. Одноглазый похлопал ее по шее и быстро привязал метлу к переметным сумкам. Рядом с арбалетом и здоровенным двуручным мечом, еле намеченная гарда которого была намертво скреплена с ножнами.
Отряхнувшись, одноглазый огляделся по сторонам — тихо, ни души. Живой, по крайней мере. Мертвым болтать не пристало, если не знаешь как развязать им языки.
Ночная сеча щедро раскидала тела с краснеющим на груди гербом Феборского княжества. Солдат с черным змеем, недобро скалившимся с алого как кровь поля, не жалели — рвали на части, ломали, жгли и рубили, словно тряпичных кукол. Иного исхода ожидать было глупо, ведьмам незачем баловать вполсилы. Уж если дамочки вышли на охоту, то урожай обещался знатный.
Воронье уже успело вдоволь полакомиться свежей плотью и добраться до самого сладкого — до глаз, но таких всадник обходил вниманием. Однако у тех, кто еще мог похвастаться хотя бы одним, он опускался на колени, стирал слой пепла с лица, с которого еще не сошел белый грим и разухабистая улыбка, начертанная углем, и поднимал мертвецу веки. Пару ударов сердца он не двигался, и, приподняв повязку, внимательно вглядывался в навечно затухший зрачок. Затем шагал к следующему мертвецу, чтобы проделать тот же ритуал. Видел он лишь смерть. Глаза мертвецов всегда открывали ему страшные картины, полные боли и страданий, но эта была особенно безумна. Ужасы ночной схватки заволокли его взор, который на мгновение стал взором солдата, жизнь которого снесло росчерком бритвенно острой косы. Сердце отсчитало десять ударов и за этот десяток, он успел увидеть многое. Полчища ведьм в небе. Огонь, кровь, крики. А потом быстрая, бесславная смерть. Так всегда, без ошибок и иллюзий.
Досмотрев жуткую сцену, одноглазый обратился к следующему ухмыляющемуся лицу, чтобы увидеть в потухших глазах ту же картину. Бедолагу подхватили крюком и уволокли под небо. Умер он от удара о землю.
