Потом немец занимает Ростов второй раз, и мы все побежали – весь трудовой и нетрудовой фронт, побежали все. В Сальск пришли, и прибегает мой дядька родной, он был старший политрук, шпала одна. Бежит куда-то… и мы ушли – комсомольцы, мы побоялись. Начались наши скитания 42-го года. 17 лет. Пристали к воинской части, ушло нас трое, все одногодки. Мы пошли к Кизляру, через Калмыкию. Как мы добирались – это отдельная нудная история. У нас другого выхода просто не было, ну и плюс наш патриотизм. Я играл уже тогда в футбол во взрослой команде, был здоровый парень.
– Перед фронтом вы были морально готовы убивать?
– Когда началась война, в Сальске сильно бомбили крупный железнодорожный узнл. Появились первые трупы. Мы с друзьями ходили на станцию и видели трупы издалека, их убирали. И возникала у меня мысль: «А как же меня заберут, а я мертвяков боюсь?» Не просто боюсь, а даже на рану не могу смотреть, не могу курицу зарезать и даже смотреть, как ее режут. Как же я в армию пойду, ведь война? Настал момент, когда мы уже в марше были в запасном полку и передвигались у линии фронта – нас в 42-м году обучали, и эта мысль все время мне сверлила голову.
Стыдно мне было признаться своим товарищам, хотя я видел, что они старались не подходить к разбитым танкам, машинам, обозам. Потом я подумал: «А как же я буду воевать?» И я усилием воли решил, что надо к этому делу как-то привыкнуть. Я стал специально подходить туда, где убитые люди, расчлененные трупы, чтоб как-то привыкнуть. Кстати, не только я так делал, и у меня в голове до сих пор стоит такая картина, когда мы увидели наш танк. Я после такого никогда не видел. Обычно подобьют – он сгоревший, а сам-то целый, или башня оторвана, а этот как будто его вдоль перерезали, на половинки распался, а в нем трупы обгоревшие.
Позже я привык к смерти. Мы все приучили себя, без этого невозможно было воевать. Если ты будешь думать о том, как бы остаться жить, то ты будешь переживать каждый день, а зачем переживать? Ты лучше приучи себя к мысли: «Почему ты лучше других, которых уже убило?» Но все равно, до конца я не мог привыкнуть к этой мясорубке. Я мог увидеть что угодно, мог куда угодно пойти, мог лежать рядом с трупами. Но какое-то шестое чувство осталось – я мог стрелять, а вот просто так взять безоружного человека обидеть или убить я не мог. Это повлияло на мою и послевоенную жизнь. Я когда окончил вечернюю школу, стоял вопрос, куда пойти учиться. Можно было на врача, но я боялся крови, уже будучи после фронта, то есть из меня хирурга никогда бы уже не получилось. Ведь это чувство у всех, наверное, было. Я не думаю, что кому-то нравилось, ну, за исключением отдельных личностей, а в широком смысле это чувство есть у всех, отталкивающее – чувство жалости.
Выстроили нас, говорят: «Кто из вас пулеметчик?» А рядом со мной стоял один кадровый служивый, он был после ранения, мы уже как пополнение в запасном полку. Он мне рассказывал, что он станковый пулеметчик. Я его толкаю: «Ты чего?» А он: «Ты молчи, дурак!» Прошел покупатель – нет пулеметчиков! Тогда, говорит, я сам назначу, и самых здоровых, в том числе и меня. Так я стал станковым пулеметчиком на «максиме».
Попали мы в 34-ю гвардейскую стрелковую дивизию, 105-й стрелковый полк, пулеметная рота, я был второй номер. Эта дивизия была создана на базе присланной из Москвы воздушно-десантной бригады, ее разбили в боях, а на ее базе создали нашу дивизию. Поэтому у них почти не было тягловой силы, ну зачем она воздушно-десантной? Машин и лошадей почти не было, все мы таскали на себе.
Положено так: первый номер несет ствол пулемета – где-то 18 кг, второй номер – станок – 22 кг, с колесами который, а третий номер несет патроны. Вот мы втроем в расчете пулеметном. Вот это только кажется, что на колесах его легко везти. Легко везти только по асфальту. Да еще и винтовка у тебя, длинная Мосина, со штыком, и свои патроны. После формировки заняли Ростов, там в самом Ростове боев почти не было, немец отступил к Таганрогу, там есть река и знаменитый Матвеев курган, у нас – Мамаев, а там Матвеев, вот там были ожесточенные бои. Обстановка складывалась очень тяжелая. Дело в том, что мост через Дон был взорван, а была только понтонная переправа в одну сторону, это было в начале 43-го года, в марте, конец февраля. Тогда еще слякоть, мороз, холод. Кормили нас очень плохо. Голодные были, не знаю какие. Вшивые. Вошь разъедала. Там ничего не хватало. Только снабжались снарядами, боеприпасами, больше ничего.
