Все, кто собрался в тот день на веранде старых казарм, могли видеть эти три вартовни. Они находились довольно близко, серые, приземистые, с маленькими пятнышками узких амбразур, четко обрисованные зеленью деревьев, которые заслоняли собой четвертую вартовню, расположенную уже за леском, между постами «Электростанция» и «Лазенки». И наконец, третья вартовня, невидимая с веранды, располагалась в специально оборудованном подвале виллы подофицеров, почти в центре полуострова. Она могла вести огонь не только в сторону канала, но и в сторону морского берега. Кроме того, третья вартовня была способна поддерживать огнем вторую и четвертую вартовни.
Капитан Домбровский еще раз поглядел на красные стрелки, которыми на схеме были обозначены секторы обстрела. Секторы накладывались один на другой вокруг казарм, образуя на рисунке замкнутое огненное кольцо. Перед заместителем коменданта сидели люди, которым предстояло вести этот огонь, предстояло создать этот круг; от них зависело, превратится ли он в непреодолимую преграду для врага.
— Не знаю, возможно, все это и рассосется как-нибудь… Иначе нам придется драться. Если начнется война, мы в соответствии с приказом должны будем обороняться здесь в течение шести часов. Именно столько времени, сколько потребуется нашим дивизиям, чтобы занять Гданьск и прийти нам на выручку. — Домбровский обвел долгим взглядом лица сидевших рядом людей. — Я хотел бы, чтобы в течение этих шести часов каждый знал, что ему следует делать. Вопросы есть?
Вопросов не было. Домбровский встал и быстро прошел сквозь полукруг молчавших людей. За углом дома свернул к казармам. Если бы капитан пошел по аллейке в сторону подофицерского казино или хотя бы посмотрел в том направлении, то увидел бы разворачивающийся у газона синий «оппель» полковника Собоциньского.
Сухарский натянуто поздоровался с полковником, а Собоциньский с ходу стал перечислять, какое множество дел свалилось на него за последние сутки. Да еще неожиданный вызов в Варшаву…
— Вернулся только сегодня утром, — оправдывался он, — и, как видишь, сразу к тебе.
— Тогда, может, хоть объяснить, что это за история с мобилизацией? Сначала приходит приказ об объявлении мобилизации, потом приходит приказ об отмене ее. Что все это означает?
— Именно из-за этого меня и вызывали. Нам пришлось прервать мобилизацию.
Они вошли в особняк майора, и Собоциньский тяжело опустился в мягкое удобное кресло. Сухарский сказал, протягивая ему открытый портсигар:
— Мы с тобой, Вицек, уже давно в армии и, конечно, представляем, что сейчас творится в стране. Здесь у меня нет никаких проблем. Мне предстояло мобилизовать двадцать человек вольнонаемных, которые постоянно у меня под рукой, и все дело не заняло даже получаса. Но там, где людям придется проехать десятки километров только для того, чтобы явиться в казармы по повесткам, это будет выглядеть иначе. Представляешь, что за суматоха подымется… Одни только едут, а другие уже возвращаются. А если сейчас что-то произойдет? Если только начнется…
Полковник выпустил клуб дыма и отрицательно покачал головой.
— Ничего, Генрик, не начнется. В том-то и дело, что ничего не начнется. Кто-то все же должен был уступить, и мы первыми сделали этот шаг.
— Шаг? — Сухарский побледнел. — Какой шаг, Вицек?
— Не нервничай. Шаг с мобилизацией. Неужели не понимаешь?
— Если говорить откровенно, то не совсем.
— Вот видишь, я тоже не понимал, но в Варшаве мне все объяснили. Это англичане потребовали, чтобы мы приостановили мобилизацию.
— Англичане? — Майор собирался было сесть, но так и застыл у кресла. — Это они, что ли, будут сражаться за нас, если немцы нанесут нам удар?
— Я же говорил тебе, Генрик, — терпеливо пояснил полковник, — об этом не может быть речи. Появилась возможность ведения переговоров, а для этого нужно создать соответствующую атмосферу.
— И остановить приготовления?
— Вот именно. Министр иностранных дел Бек не мог поехать в Берлин с пустыми руками. А теперь он скажет: полюбуйтесь, пожалуйста, мы не готовимся к войне.
Сухарский наконец тоже сел. Провел рукой по лбу, как бы пытаясь отогнать непрошеные мысли, и тихо спросил:
— Это точно, что Бек поедет?
— Почти точно. Он должен встретиться с Риббентропом, а возможно, даже и самим рейхсканцлером Гитлером. Все еще можно утрясти.
— А какой ценой?
Глаза полковника, избегая взгляда Сухарского, блуждали где-то у распахнутого окна.
— Не знаю, — признался он после минутного молчания. — Однако я полагаю, что наши союзники будут настаивать на уступках.
— И как далеко собираемся мы зайти в этих уступках? Уйдем отсюда? Из Гданьска? С Вестерплятте?
Майор говорил быстро и громко: он был очень возбужден. Собоциньский поднял руку, как бы пытаясь этим жестом приостановить поток дальнейших вопросов.
— Остынь, Генрик. Прошу тебя, успокойся, — повторил он. — Я ведь не говорю, что мы уйдем отсюда. На это не согласится даже Бек.
Последние слова вырвались у него непроизвольно, и он с удовольствием вычеркнул бы их из памяти своего собеседника, однако Сухарский, по-видимому, даже не обратил на них внимания.
