Неприятельская цепь приближалась. Еще полминуты, и будет поздно. Будер почувствовал, как рубашка липнет к телу. В тот же миг Баран вскочил, сыпанул еще одной очередью по немцам и длинными скачками бросился к вартовне. Грычман и его группа были уже в помещении. Через десяток секунд Баран тоже втащил в вартовню свой пулемет и сразу же у порога рухнул возле него.
— Воды! — прохрипел он. — Дайте воды!
Кто-то поднес ему флягу, Маца и Полець кинулись заставлять мешками ставший уже ненужным проход в баррикаде.
Оправившись от нервной встряски, Будер отрапортовал хорунжему и передал ему командование вартовней. Слушая рапорт плютонового, Грычман обтирал рукавом лицо, размазывая по нему полосы копоти. Кто-то предупредил:
— Пан хорунжий, немцы совсем близко!
Грычман и Будер подошли к амбразуре. Штурмовые группы продвинулись уже к самому предполью вартовни. За ними виднелись новые цепи. Немцы приближались осторожно, перебежками, используя для укрытия любую выемку, малейший бугорок. И непрерывно стреляли. В глубине леса, со стороны разбитых железнодорожных ворот, показалась широкая цепь, растянувшаяся своим правым флангом до самого пляжа. Вдоль железнодорожного полотна бежали новые группы гданьских эсэсовцев.
Вскоре с берега моря послышались короткие пулеметные очереди.
— Это открыл огонь пост «Форт», — определил Будер. — Сейчас, очевидно, начнет пятая вартовня. Немцы ведь наступают по всей линии.
В подтверждение слов плютонового неподалеку, в районе пятой вартовни, застрочили пулеметы. Прокатившееся над каналом эхо во сто крат усилило звуки стрельбы.
— А сейчас вот Грудзиньский поддаст им с другой стороны.
Вся линия обороны Вестерплятте открыла огонь. Грычман внимательно прислушивался к ровному, методичному перестуку пулеметов и выжидал. Плютоновый Будер вопросительно смотрел на хорунжего, но офицер молчал. Только спустя минуту он сказал:
— Как подойдут на пятьдесят метров, так и мы вступим в игру.
Грычман имел измученный вид, дышал часто, неровно, однако лицо его было спокойным. Через полминуты он скомандовал:
— Все по местам! Плютоновый Баран, рядовой Грудзень… — Он окинул взглядом лица людей, и вдруг губы его дрогнули: — Где Ковальчик? Где капрал Ковальчик?
Даже слой грязи не мог скрыть бледности лица хорунжего. Еще раз осмотрев всех, он остановил взгляд на Цивиле.
— Ты его нес. Где он?
Капрал Ковальчик умирал. Он лежал в глубокой, остро пахнущей пороховыми газами воронке от тяжелого снаряда. Лежал на спине, широко раскинув руки, и смотрел в светлеющее высоко над ним безбрежное небо, которое то прояснялось, то вновь закрывалось проплывающими над воронкой клубами грязно-бурого дыма от бушевавших вокруг пожаров. Пальцы его правой руки медленно теребили пучок сухой, опаленной огнем травы, невесть откуда свалившийся на дно воронки.
Ковальчику было всего двадцать два года. У него еще не было любимой, он не читал ей стихов, не говорил, как чудесен мир, как прекрасна жизнь под высокими звездами, в тени зеленых деревьев, у струящегося кристальной водой прохладного ручья… Простой крестьянский парень, он, не оперившись как следует, стал солдатом и хорошо узнал лишь многотрудную солдатскую жизнь. А теперь и она для него кончалась. Пять часов тяжелого боя и…
Когда Грычман и Цивиль внесли Ковальчика в окоп, он на минуту пришел в себя. Очень четко увидел низко склонившееся над ним лицо хорунжего, услышал, как тот сказал, что, мол, он, Ковальчик, отлично выполнил задание, что при этом его ранило и что теперь его унесут с поста в безопасное место. После этого раненый снова впал в беспамятство. Он уже не слышал ни грохота рвущихся снарядов, ни треска стрельбы, ни грозного шипения пламени, охватившего огненными языками стволы деревьев. Когда он снова открыл глаза, увидел красные вспышки выстрелов и смутно мелькавшие в дыму фигуры товарищей. Резкий запах гари вызвал раздражение в горле, Ковальчик сильно закашлялся, изо рта пошла кровь, и он снова впал в забытье. Очнулся только в низком кустарнике, куда его, видимо, перенесли за это время. Огонь пожаров здесь уже не гудел так грозно, лишь кое-где языки пламени лениво лизали сухие сучья и ползали по траве. Вокруг трещали выстрелы. Рядом с ним стоял на коленях Цивиль. Боль в груди стихла, сознание прояснилось, все приобрело отчетливые формы, и Ковальчик уже вполне осмысленно посмотрел вокруг.
— Отходим? — слабым голосом спросил он Цивиля. Тот кивнул.
— Это ты перенес меня сюда?
Снова последовал безмолвный кивок. Ковальчик с трудом поднял отяжелевшую, несгибающуюся руку и притронулся пальцами к плечу Цивиля:
— Стефан…
Низко пролетевшая пулеметная очередь срезала макушку куста в нескольких метрах перед ними. Цивиль мгновенно припал к земле, а когда поднялся, Ковальчик увидел его побледневшее лицо и блуждающие глаза.
— Перебьют нас всех тут в лесу, — слезливо простонал солдат. — Начисто перебьют. Давно уже надо было выбираться отсюда. Помнишь, я говорил, тогда еще не было поздно. И тебя бы не ранило.
— Стефан… — снова пошевелил губами капрал.
