– Мы одолеем Сурхая, – эхом повторил Аслан-хан. – Но это будет делом нелегким. Отсюда, от Кубы, только одна тропа выведет нас в землю лаков. Мы пойдем узким ущельем, перевалим хребет, выйдем на плоскость и упремся в аул Хозрек. Он закрывает дверь в Казикумухское ханство, и это замок надежный. Его нелегко отпереть, даже тебе, храбрый Мадат-паша, даже твоим пушкам и десяткам сотен тонких и острых штыков…
Вечером Ван-Гален лежал на раскладной койке и при неверном свете шандала проглядывал французский роман. Внезапно пламя свечи заколебалось, и под загнутым пологом дон Хуан увидел лицо Якубовича. Тот таинственно улыбался и, приложив палец к губам, поманил испанца на улицу. Ван-Гален знал страсть драгунского офицера к сомнительным приключениям и показал также знаком, что хочет остаться в палатке. Но капитан настаивал, и дон Хуан неохотно поднялся и, стараясь не потревожить храпящего поручика Тутолмина, третьего их сожителя, осторожно пробрался к выходу.
– Нашли женщину, капитан? – спросил он с улыбкой, натягивая сапоги.
– Женщин здесь нет, – коротко и даже без сожаления отвечал Якубович. – Но Аслан-хан дает ужин перед началом похода и приглашает офицеров свиты Мадатова. В том числе, значит, и вас. Неужели откажетесь?
Ван-Гален тут же забыл о прерванном чтении, быстро оделся и поспешил вслед за Якубовичем.
Большой шатер Кюринского владетеля заполнили люди. Сам хозяин сидел в дальней части на подушках, сложенных стопкой и покрытых тонким ковром. Толстыми коврами устлан был пол до самого входа. Офицеры прошли под пологом, который приподнял рослый сторож, остановились и откозыряли. Якубович, показалось Ван-Галену, отдал честь несколько иронически. Испанец же вытянулся словно в строю, помня, что хан – полковник русской армии и, следовательно, старший по чину. Затем они стянули сапоги, составили их рядом с десятком пар уже стоящих у входа и прошли дальше.
На коврах, на подушках, кто скрестив ноги, кто подобрав под себя ступни, вперемешку с приближенными Аслан-хана сидели группками русские офицеры. Ван-Гален направился к той, где среди пышных шевелюр поручиков и капитанов блестела бритая голова начальника штаба. Поклонился подполковнику и сел напротив. Якубович привалился рядом, отдуваясь и ерзая.
– Не могу, – пожаловался он дону Хуану. – Многое в них люблю, но трапезничать – увольте. Стар, наверное, становлюсь. К тридцати ведь подходит. Животом обзавелся. На коне сидеть не мешает, а на ковре – нелегко. А вы, я вижу, свободно держитесь, словно и не впервые.
– В самом деле не в первый раз, – скромно и коротко ответил испанец. – Я воевал в Северной Африке. Приходилось заезжать в гости к местным вождям, тем, что остались верны короне Испании. Этим правилам научиться несложно.
– Что же? – удивился Якубович. – Выходит, что там, у вас, то же самое, что у нас.
– Люди везде одинаковые. Также их зачинают, да и рожают также. Почему же им следует быть иными?
Молодые офицеры хмурились при звуках французской речи, недовольные тем, что их отстраняют от общей беседы, но Коцебу наклонился через столик.
– Вы сказали, майор,
Ван-Гален предпочел бы уклониться совсем от ответа. В стране, где он был только гостем, испанец предпочитал спрашивать и служить. Но подполковник ему нравился; военная выучка уживалась в Коцебу с образованностью: он был начитан, умен, надежен и сдержан; почти все замечал и никогда не забывал спросить за упущенное. Дон Хуан знал, что отца его [24] три года назад заколол какой-то безумец перед входом в театр. Коцебу-старший писал пьесы, Ван-Гален, кажется, даже видел одну на сцене в Мюнхене, но немецкие студенты усмотрели в его сюжетах отголоски тайных планов русского императора. «Стоило ли России выталкивать французов из Пруссии и Саксонии? – подумал он мельком. – Решился бы тогда этот Зунд? Занд?.. кинуться с кинжалом на агента самого Бонапарта?!»
– Научиться сидеть, господин подполковник, не сложно. Запомнить, что пищу берут лишь правой рукой – еще проще. Что правая половина в жилище кочевника – женская, тебе напомнят пистолет или сабля. Но есть множество особенностей, тонкостей в поведении, которым люди племени обучаются с детства. Можно сказать, что мать передает их со своим молоком. Человек, пришедший со стороны, никогда не сможет выучить их или даже узнать.
Коцебу покачал головой.
– То есть мы никогда не сможем стать
– Своими, господин подполковник, – нет, – почтительно, но твердо сказал Ван-Гален. – Но близкими – очень возможно.
– И сколько же правил, думаете, надобно выучить? – Якубович говорил громко, как привык отдавать приказания в строю, под обстрелом. – Тридцать шесть из пятидесяти? Или, может быть, хватит двадцати двух?
– Хватит, мой друг, даже и одного, – все также учтиво ответил ему испанец. – Уважать своего врага.
– Может быть, скажете – полюбить?! – зычно гаркнул драгун.
