– Чертов! – сказал он громко, чтобы его услышали все стоящие рядом, и тут же повторил по-французски: – Чертов! Не думаю, что нам стоит подыскивать для него другое название.
Дон Хуан поблагодарил, откозырял, и отодвинулся в сторону.
– Чертов? – обратился он к Якубовичу. – Немногие бесы решатся пробежать через это сооружение.
Штабс-капитан только махнул рукой.
– У нас, у русских, все мосты
Ван-Гален подумал, что отсюда, из Кавказских ущелий, в самом деле, даже ему уже трудно отличить Альпы от Пиренеев, и согласно покивал головой…
Дон Хуан сел и, еще не проснувшись полностью, не разлепив веки, на ощупь нашарил рукоять пистолета. За полотняной стенкой палатки стучали сотни подков, перекликались люди на гортанном клекочущем языке. Якубович в одном исподнем, но уже с кинжалом в руке чуть приоткрыл полог и выглянул.
– Это не Сурхай! – крикнул он через плечо. – Кюринцы подходят. Аслан-хан привел свою конницу.
Из узких улочек Кубы несколькими колоннами вытекали нарядные воины Кюринского ханства и быстро становились на площади, оставленной посреди лагеря.
Когда Ван-Гален, застегивая на ходу воротник мундира, подбежал к плацу, с другой стороны к нему уже подъезжал князь Мадатов с начальником штаба и полудесятком конвойных. Генерал легко спрыгнул с коня и быстрой, летящей походкой пошел навстречу тучному высокому человеку в щегольской, золотыми нитями вышитой черкеске. Поверх нее он носил, как с удивлением отметил испанец, полковничий эполет.
– Сам Аслан-хан, – прокомментировал свистящим шепотом Якубович. – Немного людей у разбойника, но рубаки отменные.
Ван-Гален рассматривал с любопытством роскошные одежды кюринцев, инкрустированные приклады ружей, что торчали из меховых чехлов, подвешенных за спину, сверкающие рукояти кинжалов, шашек и пистолетов. Свирепые усатые лица едва виднелись из-под папах, надвинутых на глаза. Высокие тонконогие кони нервно вскидывали головы, звенели уздечками, обвисавшими под тяжестью пришитых к коже монет, золотых, серебряных, медных. Жаркое июньское солнце освещало сверху плотный пятишереножный строй; быстрые прямые лучи дробились на гранях драгоценных камней.
– Жаль, что я не художник, – проронил дон Хуан. – Мог бы получиться роскошный сюжет для одного из залов Эль-Прадо [21]. Но что они будут делать, когда надо показать холодное лезвие, а не горячие головы?
Якубович пожал плечами.
– Как всякая нерегулярная конница – отважны, жестоки, но совершенно не держат строя. Славно рубятся, когда противник уступает числом, но вряд ли выстоят более двух-трех залпов. Даже не картечных, а просто ружейных.
– Да-да, – подхватил Ван-Гален. – Мне приходилось воевать с берберами в Африке. Отчаянно храбры и безнадежно нестойки. Что делать, капитан, дисци-плина – сугубо европейское изобретение… Вы заметили знакомого, друг мой?
Якубович поднял руку в приветственном жесте и тут же из передней шеренги выехал статный всадник на караковом жеребце. Он был еще совсем молод, лет, наверное, двадцати пяти, если не меньше, но держался с холодной уверенностью зрелого человека. Одет был хотя небрежно и грязновато, но с особенной роскошью. Даже деревянные ножны шашки обтягивал чехол из сафьяновой кожи.
Юноша подскакал к офицерам, лихо осадил коня в двух шагах, так что каменная крошка брызнула из-под копыт, и по восточному обычаю грациозно поклонился, прижимая руку к сердцу. Якубович повторил его жест; Ван-Гален откозырял.
– Рекомендую, майор, – обратился к нему драгун, обменявшись несколькими словами с кюринцем. – Гассан-ага, младший брат Аслан-хана. Храбр, но ужасно жесток.
– Вы сказали, что они все таковы.
– Этот – в двойном размере. Словно постоянно загибает угол, а то и два.[22] Я ходил несколько раз с ними. В любое дело он летит впереди остальных и едва оборачивается посмотреть – поспевают ли нукеры за ним.
Ван-Гален с невольной улыбкой оглядел Гассан-агу от шелкового верха папахи до тонких чувяков, вставленных в стремена.
– Скажите ему: если он так же храбр, как и красив, мы счастливы иметь такого союзника.
Гассан-ага выслушал Якубовича, откинул голову, выщелкнул несколько слов на все том же клекочущем языке, тронул один из пистолетов, что были заткнуты за пояс, стягивающий в несколько оборотов черкеску. Поднял коня «свечой», заставил животное повернуться на задних ногах и, еще более откинувшись в седле, вернулся к строю. Якубович смотрел ему вслед, неодобрительно покачивая головой. Дон Хуан тронул штабс-капитана за локоть.
– Что он сказал? Помните, мой друг, что я и по-русски понимаю одно слово из двадцати.
– Говорит, что если бы вдруг узнал, что есть в мире человек, храбрей, чем он сам, то немедленно покончил бы с собой, недостойным… Глупец! Впрочем, – заключил драгун философски, – женщины его любят, а пули, известное дело, – дуры…
