Много лет Зинаида жила припеваючи, ни в чем себе не отказывала, располнела, повеселела и, похоже, забыла о футболисте. Вот только детей Бог ей не дал, а без детей — какая радость в ее-то годы? Пока не поздно, она брак с мясником все-таки зарегистрировала, чтобы иметь право усыновить малютку из Дома ребенка, и уже наметила кого именно, но Писяк неожиданно умер от инфаркта, а Зина на похоронах оступилась — кладбище-то на крутой горе — и сломала шейку бедра. Счастливая семейная жизнь не состоялась, и нога срослась неправильно — стала на несколько сантиметров короче другой. Врачи предложили поломать ногу наново (за деньги, конечно), чтобы исправить ими же допущенный просчет. Секретарша хромой себя не представляла и согласилась, позабыв о своем возрасте и ограниченных возможностях провинциальной медицины. Дополнительные страдания, утомительное лежание в одной позе на вытяжке хромоту не устранили. Так Зина потеряла прошлое и рассталась с надеждой на будущее. Она потускнела, погрустнела, кое-что в своей жизни переоценила и, вернувшись из больницы в пансионат, тесно сдружилась с двумя товарками, тоже обиженными судьбой, — сестрой-хозяйкой Валей и кастеляншей Фаней.
Валя, вялая крашеная блондинка, несла следы скорби, как носят ордена: после четверти века совместной жизни ее бросил муж, прельстившись соратницей по бизнесу, а может, ему просто надоела толстая, неряшливо одетая, всегда чем-нибудь недовольная жена. Валя который год ждала, что он вернется — все-таки два взрослых сына. Зина по опыту полагала надежды напрасными, но помалкивала — каждый хочет утешиться. Кастелянша Фаня относилась к той категории русских женщин с приятной, но ничем не примечательной внешностью, которым мужа просто не хватило по демографическому раскладу, и она перебивалась редкими случайными знакомствами, не переставая предаваться пустым мечтам, что кто-нибудь из них в конце концов назовет ее женой. Частенько к этой грустной компании присоединялась третья приятельница, кассир Таня. Муж у нее был, но вроде и не был, поскольку пил и гулял сильно и частенько не приходил ночевать, иногда неделями, но когда являлся, Таня ему скандалов не устраивала, даже не выговаривала, как будто он в командировку ездил — считала, что лучше такой мужик, чем никакой. Сделав однажды выбор между одиночеством и унижением, Таня заливала горечь водочкой, поэтому на Зинкиной кухне была, как говорится, в теме.
Каждый вечер подруги, возвращаясь с работы, тяжело поднимали на пятый Зинкин этаж грузные тела, привычно втискивались в узкое пространство между плитой и холодильником, где стоял кухонный стол, крепко выпивали и нехотя закусывали. Разговор тянулся лениво, вокруг однообразных ежедневных событий попутно перемывались косточки сослуживцам: кому какую премию выписали, что за блядь у дежурной администраторши мужа увела, зачем директору ведро шпингалетов. Директор крутил роман с завпляжем и на всякий случай, втихую от семьи, строил для новой пассии дачу. Ей же полагалась и самая большая квартальная премия, хотя она и без того, не стесняясь, брала деньги и подарки за левые пропуска.
— Во устроилась баба! А ведь скоро сорок стукнет, сын в армии и морда лошадиная, только что размалеванная! — сказала Таня. — Ты бы Зинка тоже любовника завела, чего добру пропадать.
— Какой, блин, любовник, — сокрушалась секретарша. — После перелома не могу ляжки растопырить по-человечески. Лучше пусть Фанька похудеет, она из нас самая молодая, у нее шансов больше, а мы присоседимся.
Все рассмеялись, потому что картинка выглядела забавно. Валя первая вернулась в реальность.
— Ну, да, похудеет, ждите! А двадцать лет назад она со своими шансами где была? Правильно, в заднице, а я — замужем. Нет у нее давно никаких шансов.
Валя всегда думала только о себе и одну себя считала несчастной. Чтобы отвлечь обиженную Фаню, Зина пожаловалась:
— Сегодня опять плохо спала. Соседи квартиру курортникам сдали: поп и чужая жена, уж не очень-то и молодые. Так они всю ночь пятками стенку лягали и кроватью скрипели. У нас же слышимость как в палаточном городке.
— Откуда знаешь, что поп? — поинтересовалась Таня.
— Соседка сказала, они каждый год к ней приезжают. Тайком, из разных городов.
— Вот это любовь! — завистливо сказала Валя. — А на днях по радио передавали: американцы изобрели новые строительные панели — какие-то прозрачные.
— Глупости. Зачем?
— А кто его знает.
— Это чтобы не только слышать, как за стенкой трахаются, но и видеть, — сказала секретарша и засмеялась, запрокинув голову и обнажив гладкую белую шею.
Кастелянша с трудом отвела взгляд:
— Ты каким кремом мажешься? Французским? Недаром на тебя Панюшкин заглядывается.
— Очень мне нужен этот ментовский козел!
— А я бы не отказалась, — со вздохом произнесла Фаня.
Зина махнула рукой и сказала Вале, замещавшей кладовщицу, ушедшую в декрет:
— Выпиши мне итальянский смеситель для ванны и обоев покрасивше — штук десять.
Та удивилась:
— Ты же недавно полный ремонт сделала, все поменяла! Я из-за тебя третий душ как негодный списываю!
