— Как вам не совестно, дедушка, — укоризненно покачала Лидия головой, беря с комода приколки и расчёску. — Война её загнала. Горе… Как вам не жалко?
— Жалко у пчёлки! Гони, я тобе гутарю!
— Раз Бог привёл, надо приветить, — заключила свекровь. — Не объисть! Абы вшей не занесла.
— Цыц! Ишо я здеся хозяин! — прикрикнул Тихон Маркяныч. — Вот зараз надену штаны…
— Бога вы, папаша, гневите! — вдруг загорячилась сноха. — А ишо писанию читаете… А ежели Яша, сыночек, либо Степан тоже где-то просятся? А им тоже от ворот поворот? За наш грех? В Библии прописано: «Просящему у тебя дай и от хотящего занять у тебя не отвращайся». А вы?.. Аль запамятовали, как я побиралась в тридцать третьем? А сами по белу свету христарадничали?
Кровно обидевшись на баб, Тихон Маркяныч молча скрылся в своей комнатёнке и лёг на кровать. «Раз такая к мине почитания, то и вы ступайте к едрене-бабушке! — мстительно думал старик. — Замкну рот и гутарить с вами не стану. Нехай всё пропадом пропадает! Вы ишо подкотитеся, ишо попросите чего-либо… Ага, а дулю с маком не жалаете? Ишь, сучки, взяли волю!»
Но многолетняя привычка — сильней пустяшной размолвки. Взгрустнув о Степане и внуке Яшке, Тихон Маркяныч оделся. Перед божницей помолился и чуть оттаял сердцем. Потом тщательно расчесал бороду, усы, пригладил сквозистый ковыльный чуб. И, выходя, заломил набок свою ветхую, заштопанную казачью фуражку.
Растопленная печура, потрескивая кизеками, вскидывала над трубой султан сизого дыма. Тихон Маркяныч подумал, что чадно от него. Но, увидев и на улице такой же понизовый туманец, понял: догорал колхозный амбар.
Полина-обидчица гнала к открытой калитке цыплят с квочкой, поторапливая её за верёвку, привязанную к ноге. Старик, повременив, сошёл с крыльца; под навесом, пристроенным к летнице, принялся мельчить махорку табакорезкой. В открытую дверь слышался разговор.
— Столпотворение на дороге — ужасное, — взволнованно говорила беженка. — Подводы перегружены, машины не останавливаются… Так и двигались мы пешком от самого Ворошиловска. Отдохнём немножко и — дальше. Я в шляпке соломенной была, во время бомбёжки её потеряла… И всё равно от солнца голова кружилась! Жара кошмарная. Пыль несёт… А вчера вечером кто — то вдруг как закричит: «Воздух!» И навстречу нам — взрывы!..
— А мы вчера в погребе прятались, — подхватила Лидия. — Ну, а танки где же напали на колонну?
— Недалеко от вашего хутора! Цепью по хлебному полю мчались! Я шла около лесополосы. А другие, кто был на подводах, с детьми, тем убегать было некуда… Я думала, с ума сойду! До сих пор, смотри, руки дрожат…
— У меня тоже дрожали, — посетовала Лидия. — В январе мобилизовал сельсовет в трудармию. Под Ростовом противотанковую траншею рыла, две недели мёрзлую землю нянчила. В лютую холодину! А нормы, какие были? Неподъёмные. А ну, выбери за смену два с половиной кубометра грунта! А жили в скотском вагончике. Ни согреться, ни помыться. Я думала — амба… Всего норма на мобилизованного — тридцать кубов. Хоть за день покрой, хоть за месяц. Громкие читки газет политрук устраивал. Мол, через траншею немецкие танки не перелезут… Помогла эта траншея?! Такая злость берёт… Мозоли к рукам прикипели, должно, навек. И по-женски там застудилась. Перед месячными так поясницу ломит, хоть криком кричи…
— Ты такая статная, красивая…
— А ломом орудовала, как кобыляка! — горько пошутила Лидия. — Может, приляжешь?
Тихон Маркяныч, увлечённый подслушиванием женской беседы, не уследил, как правнук подкрался сзади.
— Деда! — нетерпеливо позвал Федюнька. — Идём рыбачить.
— Фу, ты! Бесёнок! — вздрогнул старик от неожиданности. — Ступай сам. Некогда. Вон, стекло оконное выбило… Пойду разживаться.
Он скрутил мешок, сунул в карман штанов складной ножик и расторопно зашагал по улице. Вдоль неё висело дымовое облачко, ближе к майдану зерновая гарь стала саднить в горле. В этот ранний час хутор был необычно пуст. Грели душу лишь кочетиные клики, которые, как спички, вспыхивали-гасли в затаившихся подворьях.
К школьному зданию Тихон Маркяныч подобрался из-за церкви. И застал Веретельникова Ваську на месте преступления. Низкорослый, головатый, с руками ниже колен — его ни с кем не спутаешь. Вот и сейчас, распялив свои ручищи, он придерживал одной шибку, а другой, зажавшей отвёртку, отколупывал с рамы замазку.
— Ты чо, гяур, разоряешь? — окликнул старик.
Васька обмер. Повернулся. На небритом, скуластом лице — улыбочка юродивого.
— А чево? Ремонтирую.
— Ты не строй тута комедь! За воровство загонят, иде Макарка телят не пас.
— Хм… Теперя, дед, я не ворую. Чья нонче власть? Ничья. И никто ничем не владает. Коров раздали, а стеклушку…
— Значится, так. Ты мине не застал, я тобе не видал, — заговорщицки, пробормотал Тихон Маркяныч и, убедившись, что соседняя шибка целёхонька, прибавил: — Трошки посторонись. Не один ты у мамки…
