За окнами тускнел последний февральский день. На улице, напротив серокаменного здания, было видно, как промелькивают снежинки. Уныло и монотонно стучали в коридоре ходики, дробя время. Павел Тихонович с живостью поднялся, надел шинель и вдруг обострённо ощутил свою неприкаянность, страшное одиночество. Нынче безвозвратно завершался особый период в его жизни — служба в вермахте, в эсэсовском Казачьем Резерве. Теперь он носил звание только казачьего офицера. И эта определённость странным образом облегчила душу, сделав её как будто свободней. Его тянуло к казачьему люду, в знакомую стихию. Точно после кораблекрушения, он возвращался на знакомую землю. И, осмотревшись, обнаружил, что никого рядом нет. Теперь владело им одно неистребимое желание — разыскать родных и Марьяну, чтобы впредь быть вместе. Он уже начинал сдавать. Последнее ранение подкосило. Старость маячила в недалёкой яви. И горько было сознавать, что скоротал век на чужбине, что лучшие годы сжёг в поисках неведомого счастья...
Весь Силезский вокзал был полон людьми, преимущественно беженцами и военными. Павел Тихонович, избегая патрулей, смешался с путниками, ожидающими скорой посадки. Густели уже промозглые сумерки. С платформы по соседству, разрушенной авиабомбами, ушли восстанавливающие её рабочие. Подали поезд. И в удушливых клубах паровозного дыма толпа на перроне сдвинулась. И среди грубовато-отрывистых немецких фраз, раздающихся со всех сторон, слух стал улавливать родной говор. Наверняка соплеменники, как и он, направлялись в Казачий Стан, высокопарно называемый в немецких документах «Казакенланд».
В офицерском вагоне также было многолюдно. Павел Тихонович уступил свою нижнюю полку возвращающемуся из госпиталя молоденькому австрийцу на костылях и с чёрной повязкой по левому глазу. Уж слишком был жалок горный егерь, раненный в Арденнах. В купе не гасли перебивчивые разговоры. И немцы, и тирольцы (их выдавал диалект и протяжное произношение) толковали о положении на фронтах, теша себя несбыточными надёжами. Дескать, русские, выдохнувшись, неспроста задержались в междуречье Одера и Варты. Укреплённый Бреслау им не взять, и, если англо-американцы согласятся на перемирие, танки Рауса и Штайнера, при поддержке освободившихся на западе дивизий, выдавят сталинцев из Померании. Фантазии спутников громоздились всё дальше, а Павел Тихонович обдумывал, куда податься, если разыщет родных. Разумней всего через южноитальянские порты уплыть в Австралию или Латинскую Америку. Но для этого пришлось бы переходить линию фронта. Выдержит ли отец-старик такую дальнюю и рискованную дорогу? Трезвый расчёт исподволь уступал реальности: будь что будет, долг его, казачьего офицера, — до конца разделить участь единоверцев и братьев...
Из Виллаха до Толмеццо Павел Тихонович добрался электричкой, маловагонной, но бойкой, с пересадкой в Карниа, на первой итальянской станции. Легко разыскал штаб Доманова. Он коренился в двухэтажном здании, в конце прилегающей к нему площади. Радостно занялся дух при виде коновязи, у которой теснились подсёдланные лошади, казаков, снующих конвойцев и офицеров.
Дежурный по штабу, довольно молодой заносчивый сотник, выслушав прибывшего, пробежал глазами направление из штаба Казачьего Резерва, которое не произвело на него никакого впечатления, хотя там стояла подпись Шкуро.
— Походный атаман занят. Вряд ли примет в ближайшие дни, — непочтительно к чину войскового старшины, сквозь зубы пробубнил штабник, в котором Павел Тихонович угадал по произношению подсоветского. — Может, начштаба согласится.
— Я не девка, чтобы мне давали согласие! — завёлся Шаганов, повышая голос. — Сейчас же доложите!
Сотник прижмурил сталистые глазки, уходя, бросил:
— Вы не очень тут... Я свою функцию несу, а вы орёте...
Соломахин, на днях сменивший на должности начальника штаба Стаханова, был знаком Павлу Тихоновичу и принял без проволочки. Несколько грузноватый, в чёрной черкеске (как у Шкуро), контрастирующей с сединой волос и усов, генерал обнял и по-православному троекратно поцеловался с желанным гостем. Коротко вспомянули эмигрантское житьё-бытьё. И без обиняков войсковой старшина рассказал, почему очутился в Стане. Соломахин слушал внимательно, но в его глазах проскальзывало некое отрешённо-грустноватое выражение, как у человека, уже знающего, о чём идёт речь.
— Мне этот случай известен, — подтвердил он догадку посетителя. — Кто-то из командированных офицеров растрезвонил. Дело, мой друг, серьёзное. Особенно если учесть, что Доманов в милости у эсэсовского командования. Знаешь что... Направлю я тебя в юнкерское училище! Ребята там наши, в основном эмигранты. По тебе служба. А здесь оставаться, на виду у походного атамана, думаю, нет резона.
— Мой долг, Михаил Карпович, выполнять приказы.
— Ты опытный вояка. Есть что передать молодёжи. Юнкерское училище я собирал с нуля, два месяца был его начальником. Да и Вилла Сантина, где оно дислоцировано, неподалёку. Теперь им командует полковник Медынский. Нужен толковый заместитель.
