Утром начальник госпиталя доктор Шульц позвонил в юнкерское училище, попросил передать войсковому старшине Шаганову радостную весть. Полина Васильевна дождалась его приезда. Взволнованная встречей близких людей, остро вспомнила своё горе, гибель Степана, и тоже не сдержала слёз, подумала, что всё на свете переплетено: и радости, и беды, и утраты, и свидания. И с грустной улыбкой глядя на смуглое личико убаюканного младенца, похаживала с ним на руках по аллейке вдоль кривоствольных доцветающих персиков, вспоминая свою жизнь.
С каждым месяцем, оторвавшись от родной земли, она всё тягостней переносила чужбину. Будучи домоседкой, сросшись со своей хатой и двором, в котором была полновластной хозяйкой, хранительницей очага, Полина Васильевна с великим смирением, как и свёкор, сносила эту обездоленность. Сначала они были уверены, что осядут на Украине, обзаведутся жильём и, переждав, вернутся в Ключевской. Война погнала дальше, в Белоруссию. Там даже успели огород посадить, отведать белых грибов. И — снова в бегство, в страхе и неведении... Эта далёкая страна, Италия, ничем особо ей не понравилась. Вокруг были горы. Убогие клочки земли, способной на скудные всходы. Ни одного слова по-итальянски она не понимала. Впрочем, можно было объясняться и на пальцах. И всё же день ото дня меркло в ней прежнее ощущение жизни. Ей исполнилось сорок восемь, — и как будто годы недревние, и лишь старит седина, а всем существом ощущала она груз пережитого...
Павел Тихонович один решил за всех! Заручившись обещанием Шульца, что жена пробудет в госпитале не больше недели, он потребовал, чтобы и Полина с отцом не мешкая перебиралась к нему.
— Война скоро кончится, — сдвинув к переносице брови, напряжённо-решительный, возбуждённый, чеканил новоявленный отец. — Большевики добивают Гитлера. Они уже в Австрии. С юга напирают американцы, а с востока — титовцы. Немцы деморализованы. Ещё напор — и они дрогнут. Чего ждать? Всем нам необходимо срочно съехаться. Будем держаться только вместе...
Деверь же помог Полине Васильевне найти попутный грузовик до Алессо-Новочеркасска. Сломленная усталостью и бессонной ночью, она придрёмывала, прислонившись к кабине. Вдруг возник перед ней маленький плачущий Яша, что-то кричащий, жалующийся... Она испуганно открыла глаза, вскинулась. Сердце отстукивало чечётку. И с этой минуты до позднего вечера, пока не сходила к гадалке, сжигало её неуёмное беспокойство: сын жив или нет? Носатая черноокая тётка, то ли из терских казачек, то ли из грузинок, занесённая в Стан военным вихрем, долго раскладывала карты, священнодействовала, щурясь напротив свечи. А Полина Васильевна была готова закричать от нестерпимой муки!
— Радуйся, мать. Живой! Карта вещает. Пики мимо легли...
Успокоенной вернулась домой, сообщила свёкру, что показали карты. Тихон Маркяныч, чуравшийся прежде гадалок, по-детски обрадовался. Наверное, и он постоянно горевал о доме, о правнучонке, Якове и Лидии, хотя и не говорил об этом. И, помолившись на сон грядущий, наказал снохе утром не залёживаться, а начинать сборы, чтобы через день отправиться в Вилла Сантину, к сыну...
Запись в дневнике Клауса фон Хорста.
Русские рвутся в Берлин. А газеты напечатали выступление Геббельса, полное лживого оптимизма. Никакого тайного оружия у нас нет. Все резервы использованы. И в день рождения фюрера мучительно сознавать, что танки неприятеля у предместий столицы, на Шпрее.
Величайшая война, направленная на преобразование мира и улучшение человечества, которая должна была принести арийцам безраздельное господство и бессмертие, близка уже к завершению. Мы задыхаемся в кольце большевистско-империалистических варваров! Они, имея многократный перевес в силах, жестоко подавляют все очаги сопротивления немецких героев.
Здесь, в полуподвальном помещении на Вильгельмштрассе, соседствующем с бывшим штабом генерала Власова, где я сейчас один, у горящих свечей, отчётливо слышен несмолкающий гул канонады. Я не спал всю ночь, пил вино, но к утру почувствовал лишь жуткую усталость и отчаяние безысходности. Наверно, поэтому достал из чемодана давно позабытый дневник.
Не стану лукавить, зыбкие надежды на спасение рухнули в середине февраля, когда танковая армия Рауса потеснила сталинцев у Ландсберга и Кюстрина, а затем контрударом была смята и отброшена. И лишь оттепель, изломавшая на Одере лёд, помешала русским начать тотальное наступление. Мы получили передышку и успели кое-как залатать оборону.
