Был третий день Пасхи. И дарованное Богом теплушко струилось над степью, натруженной и радостной. Лиловели по горизонту заречные угодья; по кряжу бугров алели, лимонно желтели разливы лазориков; в глубоком разрубе суходола, ведущего к хутору, перекипали белопенные груши-дички и боярышники; они стайкой поднимались и на соседний холм, и Яков с улыбкой замечал, что их цветущие кроны похожи на стоящие в небе погожие облачка. Наверняка утром здесь прогулялся дождик — на обочинах темнели кругляши сырой земли. От железного наконечника трости на дороге оставались вмятины. Чрезмерная нагрузка разбередила костную мозоль, и Яков замедлил шаги, вспомнив, что это расстояние в четыре версты прежде одолевал за полчаса. У распадка плитняков тревожно замер — вблизи дороги увидел черно-серую фашисткую свастику, которая вдруг ожила, поползла по рву, всё туже свиваясь в узел! С отвращением понял, что это паровались гадюки...
На овершье холма, откуда открылся и Ключевской, и Аксайский, и дальние, вдоль речного русла, хутора — НовоТроицкий и Павлёнки, Яков вновь остановился и оглядел себя, волнуясь скорой встрече с Лидией и сынишкой. Сапоги не запылились, форменные штаны и гимнастёрка в сносном виде, через правое плечо — хомутом — скатка шинели, на другом — лямки вещмешка. Обычный солдатский вид. Но на всякий случай перепоясался, расправил гимнастёрку, чтоб не осталось ни складочки. Сдвинул набекрень пилотку. Воображение по-разному рисовало встречу с женой. И хотя сознавал, что она всегда относилась к подаркам просто, всё же беспокоился за скромность гостинцев: отрез на платье, шёлковый платок и коробочка пудры. Федюньке вёз он набор цветных карандашей и шоколадку. К этому — кое-какие продуктишки и заветную бутылку венгерского токая. По дороге на родину видел он у демобилизованных солдат мешки с барахлом и провиантом, умудрявшихся прятать их от патрулей. Однажды предприимчивый армянин показал ему даже швейную машинку и настенные швейцарские часы!
Чем ближе подходил он к хутору, тем острей вспоминалось минувшее. И сквозь всё — проступало неодолимо горестное — потеря отца. Никто в хуторе не ведал доподлинно, кто выстрелил в него. И Яков не поколебался в принятом решении: никогда не открываться, в одиночку влачить свою непреложную крестную ношу...
Под закат веселее заливались жаворонки. Поддёргивая плечом лямки вещмешка, Яков с давнишним мальчишеским интересом выискивал в тускнеющем небе крохотный трепещущий комочек птахи, заслушивался бесхитростным пением. Мелькнуло в памяти, как дед Тихон наставлял его беречь боголюбивых птиц, пособниц счастья — голубей, соловьёв и жаворонков. Где он теперь, взбалмошный, упрямый и до боли родной? Мысленно представил он мать, почти воочию возникло сокровенное лицо, обращённое к нему в озарении радости и — самой дорогой на свете — материнской улыбки... Такой, посветлевшей, она всегда его встречала...
На прибрежных взгорках посвистывали, столбиками замирая у нор, палево-рыженькие суслики. Сверху за ними следил седой ширококрылый лунь, навивая круги над плёсами Несветая, — когда кренился, на тугих перьях отблёскивала закатная позолота. Знакомо пахнуло речной сыростью, болотиной, душком мяты. Яков в обе стороны оглядел даль реки: низкое левобережье, с проливчиком вдоль камышей, поросшее ракитником и вербами; ближний правый берег, приютивший хуторские улицы, тоже в густостволье тальников, осокорей. Бурая длинная полоса камышей по всему руслу была изломана, смята половодьем. На середине реки зеркально бронзовели соминые омута. До Аксайского оставалось не более версты. И взволнованно стал различать слух кочетиные запевки! Невнятные голоса. Громыхание тележных колёс. Донельзя уставший, растроганный думками, Яков приметил придорожный плитняк, опустился на его тёплую твердь, распрямляя ноги. Почти рядом на лёгком ветерке покачивались лазорики. Крепкие ножки, прикрытые продолговатыми листьями-раковинками, изящно возносили полураскрывшиеся карминно-алые бутоны. Уже в самих лепестках было что-то непередаваемо нежное, чистоплотное. Тончайший аромат излучали эти святые для казака цветы. Нет, совершенно не походили они на раны, пятна крови, лучи рассвета — все эти придумки сочинителей. Яков остро ощутил душой, утвердился в мыслях, что лазорики — казачьи поминальные свечи. Да, свечи — накалистые, пламенно-ясные, каждой весной воскресающие.
