На балконе второго этажа слышался сумбурный спор выпивших людей. Легко угадывалась скороречь Шкуро. Вдруг «батько» напористо и с нарочитой дрожливинкой затянул «Цвитэ терен», свою кубанскую. Кто-то умело подтянул. Дюжий конвойный, стоящий у входа в штаб, улыбался. По городу шло усиленное передвижение англичан, ощущалась их неслучайная суетливость, а генералы «песнячили» да пили винцо в гостиничных номерах! Если сам Шкуро примирительно явился к Доманову, то, вероятно, ситуация изменилась к лучшему, и оккупанты имеют особые виды на казаков, на долговременное сотрудничество? В подтверждение всему, Павел слышал от штабников, что майор Дэвис — порядочный человек, джентльмен, и ему следует верить. Несколько успокоившись, комендант повёл казаков на Бундесштрассе, где снимал квартиру. Осторожно отомкнул дверь, вошёл в комнату, озарённую месяцем. Марьяна, вероятно, недавно покормила и убаюкала сынишку, — оба спали. Павел подошёл к приоткрытому окну. Ночная прохлада опахнула лицо, дурманя запахом шпалерных роз, разросшихся у стены. Смутно мерцали над чёрным изломом гор знакомые с ребяческих лет созвездия. Правда, располагались в небе они по-иному. Почему-то это простое открытие напомнило, что десятки тысяч казаков, занесённых на чужбину, ожидают своей участи...
Незадолго до рассвета к отелю «Гастхоф Гольденер Фиш» подрулили английская танкетка и автомобиль. Павел встревоженно вышел. Конвойцы Походного атамана беспрепятственно пропустили двух офицеров-англичан. Спустя четверть часа в спальных номерах разразилась ругань! А затем английские вояки, подталкивая, вывели на улицу арестанта — казачьего генерала Шкуро. Нарождалась уже над пиками Альп зорька. В зыбком утреннем освещении лицо Андрея Григорьевича было мертвенно-бледным. По щекам, по складкам морщин текли слёзы. Он ступал мелкой, неподатливой походкой, глядя в землю, и потрясённо повторял:
— Предал Доманов! Пригласил, б..., напоил и предал... Меня, Шкуро, передадут Советам... Ах ты, сука английская! Иуда!
Измятая чёрная черкеска, застёгнутая наполовину, мелькнув, исчезла в глубине чёрного авто. Он рванул с места. Сзади прикрывала танкетка. Это было похоже на похищение. Поборов замешательство, комендант Шаганов подбежал к дежурному по штабу есаулу Палуеву, спокойно взиравшему на произошедшее. Тот, выслушав войскового старшину, с нажимом на каждом слове отчеканил:
— Я выполняю приказ походного атамана. И не вправе обсуждать! Шкуро просто пьян, и его повезли домой. Впрочем, мне неизвестно. Я подчиняюсь своему атаману!
Шёл седьмой час утра.
А вечером Павла Шаганова вызвал в штаб посыльной. Там войскового старшину ознакомили с приказом Доманова: завтра, 28 мая, в понедельник, в 13.00 прибыть в штаб всем офицерам казачьих войск, служащим в нём, а также командирам отдельных подразделений (форма — парадная). Все остальные офицеры обязаны собраться в это же время на плацу в местах дислокации своих частей. Командующий английской 8-й армией генерал Александер намерен провести в Обердраубурге совещание со всеми офицерами Стана.
Марьяна меняла пелёнку, когда Павел вернулся подавленный и молчаливый. Увидев голенького карапуза, он посветлел взглядом, улыбнулся. И только жена отлучилась на кухню, где сушилось бельё, украдкой наклонился и поцеловал сынишку в пяточку. За минувший месяц он заметно подрос, окреп, на ножках появились перетяжечки. Отрадное тепло окатило Павла...
Перепеленав, любимая села кормить. Вовочка присосался к груди, зачмокал губками. Павел прикорнул на подоконнике, сняв китель, закурил. Ветерок, по-летнему мягкий, споро вытягивал дым в открытое окно, задувал под ворот нательной рубахи. Взглядывая то на мужа, то на младенца, Марьяна заговорила, и её голос дрогнул:
— Я уже знаю о поездке. Только что забегала Лиля, жена Коли Краснова, твоего сослуживца по юнкерскому училищу. Он теперь у генерала Васильева адъютантом. Лиля очень взволнована! У них югославские, по эмиграции, паспорта, и они могут выехать куда угодно. А Николай решил, как и все Красновы, отправиться на совещание к английскому генералу. Это — его личное дело. А ты?
Павел ответил не сразу:
— Всю жизнь то мной командовали, то я приказывал. А теперь поступлю так, как хочешь ты, — с непривычной поспешностью пробормотал он и отвёл взгляд.
— Почему?
— Ты же понимаешь...
— Нет! Принимай решение сам, — отрезала Марьяна, перекладывая сыночка и выпрастывая из-под халатика другую грудь. — Я не хочу, чтобы потом упрекал меня. Это слишком серьёзно! Среди этого сброда есть такие, как ты, достойные офицеры. Вот и Володенька таким же будет!
Столько наболевшей нежности было в голосе Марьяны, что у Павла защемило сердце. Стройная, большеглазая, с повителью пепельных волос до плеч, она обрела не только прежнюю красоту, но и несуетную уверенность. И вот такую, обновившуюся Марьяну он любил ещё сильней, отчаянней!
— Утро вечера мудренее. Решу завтра.
