Ночью он осторожно выбрался из барака, прислушиваясь к безлюдной тишине. Англичане сняли охрану. По заранее высмотренному маршруту миновал открытое пространство, в дальнем конце пробрался сквозь линии колючей проволоки, поранив руки. В темноте вскарабкался по склону, побрёл по ельнику, подыскивая укрытие. Однако в спасение ещё не верилось...
На второй день скитаний, высмотрев у окраины Лиенца повозку со скошенной травой, Павел упросил её хозяина подвезти. Уселся позади, до пояса забросав себя метельчатым пыреем. Белая нательная рубашка (китель он оставил в лесу), бойкая речь по-немецки, абсолютное спокойствие — всё выдавало в Павле местного жителя и не вызвало у английских постовых на въезде в город никаких подозрений.
Беспримерное злодеяние со времён фарисеев и первосвященников замышлялось англосаксами в первый летний день тысяча девятьсот сорок пятого года за Альпийскими горами! И, ведая о великой беде и муках, подстерегающих казачьих беженцев, и не в силах уже помочь, выручить старейшину рода Шагановых, Дончур стенал, ночами метался по домовладению. Терял силу не только его казачий род, но и множество других, связанных одной землёй и памятью. Безвозвратно гибли донцы, кубанцы, терцы. Пустели курени и хаты. Чужаки осваивались в станицах. Совершенно иные люди, пришельцы. Оттого становились немощными охранители казачьих жилищ — домовые. Нещадная война осиротила казачий православный край...
И открылась Дончуру речная долина меж высоких чужих гор, в ней — барачный городок, окружённый тележным табором, смятенное сонмище людей: тысячи принаряженных казачек, молодиц, стариков и старух, косяки вездесущей детворы, шеренги подростков-юнкеров и казаков. Они сходились с разных сторон на серый плац, собирались вокруг походного аналоя, подле которого в праздничном облачении уже стоял войсковой причт, и золотились хоругви...
О вероломном аресте казачьей делегации узнали в лагере Пеггец вечером того же дня, когда за последними дежурившими в нём офицерами опять приехали англичане и обо всём рассказали уже безо всякой утайки.
Глубокой ночью в лагерь явился как всегда жизнерадостный и деловитый майор Дэвис и сообщил, что порядок выдачи продовольствия казакам изменен. Теперь его в лагерь будут доставлять сами англичане. Но главной целью приезда, как выяснилось, было уточнение списков вахмистров и урядников. Вслед за офицерами, несомненно, арест ждал именно их.
Утром вновь примчался Дэвис и, не обинуясь, объявил избранному коменданту лагеря подхорунжему Полунину, представителям полков и станиц, что 31 мая все полки и станицы поездами будут отправлены в Советскую Россию. Последовательность погрузки такова: первые — донские станицы и полки, затем — кубанские, последние — терские. Во избежание разъединения семей дотошный шотландец потребовал точные списки беженцев.
В знак протеста и скорби в лагере Пеггец вывесили чёрные флаги!
Англичане перенесли отправку казачьего люда на день позже ввиду своего христианского праздника.
Ошеломляющая весть о захвате казачьих генералов и офицеров вызвала у Тихона Маркяныча сердечный приступ. Лёжа на подводе с закрытыми глазами, он тяжело дышал, бормотал в отчаянии:
— Одного сыночка Бог забрал, а зараз и со вторым, должно, навек расстались! В плен попал! Заманули, аманаты! Брехнёй казаков победили!
Утешать его было некому — Полина Васильевна, зная, что и станицы ждёт такая же участь, лишь печально молчала.
Собравшись с силами, Тихон Маркяныч рискнул пешком идти в город, к Марьяне. И до него дошёл слух, что весь казачий люд возвращают на родину. На везение, старика подвёз на подводе какой-то отзывчивый молодой тиролец, наряженный в национальный костюм: в светлую рубашку с широкими рукавами, высокий жилет со множеством пуговиц, обтягивающие штаны и шляпу с пером. Причину праздничного вида парня разгадал Тихон Маркяныч уже в Лиенце, когда повстречался на улице с огромной процессией. Впереди несли под балдахином Богоматерь, за ней шествовали аккуратно причёсанные и одетые в белые рубашки мальчики с колокольчиками, девушки в прозрачных вуалях, с белоснежными лилиями в руках, за ними — в шёлковых рясах духовенство, поющие торжественно миряне. Столько отрешённого покоя и умиротворённости было в лицах празднующих, что Тихон Маркяныч подумал: потому так хорошо им, что живут на родной земле, дома... А ему, и снохе, и всем скитальцам уже никогда не возвратиться в свои дворы...
Марьяну старик предполагал застать в слезах, но держалась она внешне твёрдо. И не только не ждала утешений, а сама попыталась успокоить свёкра, что Павел обязательно вырвется, сделает невозможное. Она будет ждать его здесь, на квартире, и никуда не поедет. Гость пробыл недолго, поглазел на здоровенького весёлого внучка, подзакусил сыром. Встреча с молодой снохой — сильной и привлекательной женщиной — как-то приободрила Тихона Маркяныча. Перед уходом он постоял у кровати ещё раз, пристально всмотрелся в спящего малыша и с улыбкой заключил:
