— Устами женщины глаголет истина. Наливай, Васька. В самом деле, воду толчём… А суть в том, ротмистр, что вы с Деникиным — просто эмигранты — военные с расплывчатой идеей Отечества, а мы с Лучниковым и Красновым — казаки. У вас — алтарь не существующего Государства Российского, а у нас — свой, казачий алтарь. На который мы и десятки тысяч верных казаков положим жизни.
— Значит, весь корень в казачестве? — тоже сдержанно уточнил Силаев. — Тогда сдаюсь. И напоследок прошу, Василий, книгу Деникина.
Хозяин недоумённо пожал плечами и принёс потрёпанный томик. Силаев зажал пальцем найденную страницу и спросил:
— Будь жив генерал Корнилов, кого бы он поддержал, как потомок казачий?
— Нас, — не задумываясь, ответил Павел.
— Несомненно, — подтвердил сотник.
— Вот слова из телеграммы, предшествующей походу на Петроград. «Я, генерал Корнилов, сын казака-крестьянина, заявляю всем и каждому, что мне лично ничего не надо, кроме сохранения Великой России, и клянусь довести народ путём победы над врагом до Учредительного собрания… Предать же Россию в руки её исконного врага — германского племени — и сделать русский народ рабами немцев — я не в силах. И предпочитаю умереть на поле чести и брани, чтобы не видеть позора и срама русской земли…» Красноречивый ответ?
«Доложу о нём центральному бюро, — решил Шаганов. — Да и Лемпулю. Такая слюнявая сволочь вреднее любого комиссара…»
— Теперь Деникин горазд рассуждать о гражданской войне, — озлобился вдруг сам хозяин. — А кто, как не он, способствовал свержению атамана Краснова на Общедонском казачьем круге? Это — кара божья! Донскую армию возглавили негодяи Сидорин и Семилетов… Если бы Краснов не был отстранён от атаманства в начале девятнадцатого года, большевики были бы разбиты.
— Милые, хватит об этом! — взмолилась Татьяна. — Мы же не на военном совете. Теперь я перехожу в наступление! Васенька, подай гитару.
Пока хозяйка настраивала инструмент, мужчины молча курили на кухне. Слишком разными были они, стеснившиеся у открытого окна, слишком далёкими в своих помыслах и планах. Роднило лишь одно — несчастье эмиграции…
Пели романсы, русские песни. Затем Василий и Павел затянули казачьи. С подъёмом прокричали народный гимн «Всколыхнулся, взволновался православный Тихий Дон», утверждённый в восемнадцатом году Кругом спасения Дона. Между песнями поднимали рюмки. Захмелев, Силаев тоже вызвался спеть и взял в руки гитару.
— Специально для донских казаков! Чей этот романс — не ведаю. Эмигрантский, одним словом…
Он охватил гриф длинной ладонью, перебирая струны, начал вполголоса:
Татьяна тревожно подалась вперёд, вглядываясь в лицо гостя. И вдруг вспыхнула! Она узнала его… Было это в начале двадцатых. В номере дешёвой гостиницы её бил пьяный клиент. Услышав плач и крик по-русски, дверь вышиб плечистый мужчина с приметным шрамом на щеке. И кулаками выпроводил обидчика вон. Затем, застегнув китель на все пуговицы, выпил за здоровье «сударыни» предложенный ею стакан коньяка и откланялся, щёлкнув сапогами…
Лучников слушал, ладонью прикрыв глаза. Павел снисходительно молчал, но подавить окатившее душу волнение не смог. Почему-то с горечью осознал, какой бездомной и одинокой сложилась жизнь. Ни детей, ни любящего человека рядом. Ни родины. Ни прежнего Бога. И впереди — смертная безысходность. «Обратно из Казакии мне возврата нет, — с болезненной ясностью решил он. — Не поднимутся станичники — застрелюсь. На луговине, где со Стёпой купались…»
