— Хайль Гитлер! — обозлённо повторил лейтенант и покосился на автоматчиков. Те ворохнули плечами — воронёные дула уставились в передние ряды. Степан Тихонович обмер, прикинув на глаз, что ближе других стояли старики. Землемер, тараща глаза, делал знаки свободной левой рукой. Наконец, сообразив, что от них требуют, первыми дрогнули бабы, подняли ладони с растопыренными пальцами. За ними последовали казаки. Лишь старожилы во главе с Тихоном Маркянычем не шелохнулись.
Фельдкомендант резко опустил руку, с презрением что-то сказал и тут же сошёл с церковного крыльца. Все, бывшие на его пути, шарахнулись в стороны. Кривой частокол рук висел в воздухе, пока офицер, охраняемый автоматчиками, не забрался в автомобиль, хлопнув дверцей.
— Можно опустить… И впредь только так приветствовать имя фюрера! — сурово предупредил плешивый и покосился на наручные часы. — Переходим к выборам. На должность старосты, разумеется, не подходят те, кто запятнал себя службой у большевиков. Старостой может стать лишь честный труженик, пользующийся авторитетом. Подумайте и называйте кандидатуры.
Пережитый страх, возможность лёгкой расправы замкнули рты хуторян. Они сдвинулись плотней. Только Анна Кострюкова преспокойно лузгала семечки и поглядывала в сторону автомашины.
— У нас время ограничено. Быстрей, уважаемые земляки! — поторопил горлан.
— Господин, а не вы ли к нам приезжали осенью? — с усмешкой обратилась Анна. — Тут вот интересуются…
— Да, бывал… А теперь я назначен помощником районного бургомистра. Родом из донских казаков, по фамилии Мелентьев. Приходилось сражаться с красногвардейским отребьем…
Сход несколько осмелел. Исподволь по рядам пробежал шёпот. Но назвать фамилию никто не решался, не зная, как к этому отнесётся сам выдвиженец. Широкая тень разом легла на площадь. Степан Тихонович, убирая с глаз разлохмаченный ветром чуб, случайно глянул на небо. Под облаком, распластав крылья, парил серовато-палевый орёл. Он то зависал, то устремлялся вниз. И опять взмывал по дуге, охотясь над плёсами Несветая. «Вот кто не ведает страха. И всегда один… — подумал Степан Тихонович. — Вот бы как жить…». И такая сила и упоение были в высоком орлином полёте, что он долго не мог оторвать взгляда…
Шелестела листва вяза, шелестели шамкающие голосишки старух:
— Шевякина в штаросты! Он жнающий в хозяйстве.
— И костяшки на шшетах шустро перекидывае!
— И видом взял. Ва-ажнай…
Мелентьев, морщась, напряжённо прислушивался. Кто-то подсказал ему фамилию:
— Шевякин? Ах, да… Ваш кладовщик? Знаю. Где он? Шевякин! Прошу сюда!
Тяжёлым катком двинулся Семён Фролыч сквозь шумящую толпу. С суетливостью, никак не шедшей к его грузной фигуре, взобрался на паперть. Окаменелое лицо под козырьком синего картуза, бегающие дегтярно-рыжие глазки, оттопыренные локти толстых рук — всё свидетельствовало о небывалом волнении.
— Расскажите о себе, — повелел Мелентьев.
— Ра… работал я кладовщиком, — неестественно певучим голосом начал Семён Фролыч. — В хуторе с двадцать третьего года. До того жил в Белой Калитве… В гражданскую не воевал. Одышка у меня, сердце, значит, того… Да… Награждался грамотой…
— Образование у вас, какое?
— Три класса.
— Справитесь? Вас могут избрать. Что делать будете?
— Да оно, конечно… Как тута скажешь… Одышка мучает… Помоложе надо бы… От колхоза, господин начальник, рожки да ножки осталися. Зерно сожгли да по дворам расхитили. То же самое коров… Хочь заново коллективизируй.
— Вам, как говорится, и карты в руки. Готовы вы служить на благо великой Германии и хуторян?
— Минуточку! — пересилил гул голосов звонкий крик Анны Кострюковой. — Дозвольте слово заявить! Я знаю Шевякина лучше других, мы с ним почти соседи.
Помощник бургомистра заинтересованно посмотрел на красивую хуторянку, оживился:
— Да, разумеется. Говорите.
Анна упруго прошла к церковному крыльцу, плеская юбкой цвета луковой шелухи, повернулась к сходу.
— Я так поняла, что кончилось времечко активистов-коммунистов. Жить начнём на новый лад. А верней, на прошлый… Какого ж тогда ляда вы, бабки, на руководство Шевякина ставите? Аль в рассудке повредились, тётеньки беззубые?
Белоснежная, праздничная тираска удивительно шла к загорелому лицу и шее Анны, к её тёмно-золотистым волосам, закрученным ракушкой. Оставляя без внимания неодобрительные возгласы, она укоризненно напомнила:
— А кто кулачил нас в тридцатом? Кто моего папашу отвёл в школу, где арестантов держали? А?.. Вот он, Шевякин!
— Не по своей я воле, Анна. Заставляли, — испуганно пробормотал Семён Фролыч. — И не в тридцатом, а в тридцать втором… Я в тридцатом ещё сам в колхоз не вступил… За твоего отца, наоборот, хотел вступиться…
— Брешешь! Я по-омню, как ты с мильтоном наши горшки переписывал! Мою куклу тряпичную, и ту в список внёс! Активист вонючий! А теперь в старосты лезешь?!
Щекастое лицо бывшего кладовщика вмиг покрылось капельками пота. Он побледнел, часто нося массивной грудью. Очевидно, ему стало дурно. Но Анна не унималась:
