— А сколько ж их было? — зябко передёрнул плечами Степан Тихонович, поправляя холстину, взмокревшую от мороси.
— Ктой-зна. Его жинка троих видела.
— Не впоймали? — встревожился и Тихон Маркяныч.
— А энто всё одно, что дожжок ситом ловить! Приказано создать по хуторам отряды самообороны. Вот такие пирожки с начинкой… Ну, бывайте здравы. — Григорий насунул картуз и дал коням ходу.
Мелкий дождик всё гуще сёк по лицам. Залоснилась наезженная дорога, подёрнулась понизовой пеленой. Крепче запахло от лошадей шерстью и сыромятью упряжи. По первой склизи ступали они отрывисто и напряжённо. Слыша, как барабанят по фуражке капли, Степан Тихонович взбодрил кобыл кнутом. Замелькали у посторонок берцы, из-под копыт россыпью ударили в переднюю грядку комки грязи. Учащённо заскрипели колёса, и вскоре от нагретых втулок поднялся терпкий дегтярный дух.
Пустынно-сиротливо было в степи, придавленной тучами. Бурели мокрые жнивища, с ворохами бросовой соломы. Лишь одно поле наполовину было вспахано. Степан Тихонович вспомнил, что и ключевские поля до сих пор не тронуты плугом. Ждали дождей, чтобы распушилась земля. А ну как затянется слякоть? На быках и до Рождества не отсеешься!
— Надо тобе, Степан, пистолет выпросить, — неожиданно посоветовал отец. — Не дай бог, подстерегут…
— Я перед немцами, как Мирон, не выслуживаюсь. О покойниках плохо не говорят, но… Сволочной был! Учителя-еврея выдал. Это у него в хуторе повесили коммуниста…
— Перестренут партизаны — разбираться не станут. Раз на службе у немецкой власти, значится, изменник. Эх, простофиля ты кленовая! Ну, на кой ляд камень на шею нацопил? А? Кричал я на сходе? Оборонял? А он отца родного не послухал, как оглох!
— Опять завели? Я же не ради Гитлера стараюсь — ради своих людей! Надоело, батя, оправдываться! Неужели и вы мне не верите?
— Я-то, сынок, верю. А другие… Кочет в третий раз не пропоёт — отрекутся. Никто не защитит!
— Что будет, то будет. Хватит!
— Да… Всё забываю… А Фенька-то еврейской нации! Сама призналась. Слава богу, что проводили.
Степан Тихонович ответил совершенно спокойно:
— По паспорту она — полька. Гулимовская. А что болтает лишнее, то уж тут, как говорится, не от большого ума.
Когда в речной долине, сквозь дождевую мжицу, проступила ключевская окраина, Степан Тихонович, ненароком предавшись давним воспоминаниям, признался:
— Честно говоря, я евреев уважаю. Окажись председателем «тройки» не Арон Моисеевич, а кто-либо другой, то уже, наверно, и косточки мои бы сгнили. Помните, у нас сельсовет возглавлял?
— А как же! Маскин. Носатый такой.
— Я вам рассказывал… Заводят меня на суд, а посередине стола — Моисеевич. Вижу: узнал. И давай мне вопросы задавать, на удивление остальным. И так-то ловко подвёл, что под пятьдесят восьмую статью не подпадаю. Иначе бы не четыре года лагерей получил, а все десять. Можно сказать, в рубашке родился…
Описав дугу по придворному спорышу, лошади повернули к воротам. Тихон Маркяныч валко слез и, сутулясь под тяжестью намокшего тулупа, поплёлся их открывать.
— Не надо, — остановил его возница, торопливо наматывая вожжи на остяк грядки. — Пообедаю да в управу побегу.
Из летницы, услышав шум подъехавшей фурманки и голос мужа, метнулась Полина Васильевна. На радостно преображённом лице сияли глаза.
— Яша… Яша дома! Вернулся.
Старик оторопел. А Степан Тихонович уронил вожжи, спрыгнул на землю. На затёкших, непослушных ногах дохромал и прислонился к верее. И вдруг оробел, осознав, каким трудным будет разговор с родным сыном…
На углу трёхэтажного здания, бывшей мужской гимназии, Фаина невзначай увидела табличку, на которой по-немецки и по-русски значилось: «Нестеровская». А прежде была — «Советская». Не счесть сколько раз бывала она здесь, во втором подъезде, у Лапушинских.
Знакомо дилинькнул за дверью колокольчик. Послышались быстрые шаги. Дверь широко распахнулась. Улыбка тёти Риты, старательно причёсанной, наряженной в бежевое платье с голубой вставкой, мгновенно погасла.
— Фая? К нам? — Похолодевший взгляд скользнул вниз.
— Здравствуйте! Я приехала, а нашу квартиру опечатали…
— Ах, незадача! Что же, проходи.
В коридоре пол был ещё влажноват, пахло цветочными духами. На кухне что-то шкворчало. В проём двери, в гостиной, виднелся стол под белой скатертью.
— Ты понимаешь, — доверительно начала Маргарита Сергеевна, сделав неопределённый жест рукой, — ты не вовремя… Я жду гостей. Георгий Георгиевич пригласил немецких офицеров. Он теперь служит в городском управлении. Консультантом по гражданским вопросам. Я… не хочу, чтобы у него были неприятности. Тебя многие знают. Ты понимаешь?
— Не совсем… Мне можно у вас переночевать?
— Фаина, у тебя же миллион подруг! Один из офицеров говорит по-русски. Начнутся расспросы… От мамы и папы нет вестей?
— Нет. А бабушку…
— Ну, не надо плакать. Понятно. Она же еврейка… Ты ещё не прописалась?
— Я сегодня приехала.
— Ни в коем разе не являйся в полицейский участок! А зачем ты приехала? Откуда? Тебе лучше покинуть город.
— Не прогоняйте меня, тётя Рита, — всхлипнула Фаина.
