— Здравствуйте, станичники! — сказал он низким глуховатым голосом и к правому виску, слегка блестевшему сединой, поднес большую белую руку.
Старики, отжав ребятишек и выставив разномастные, кучерявившиеся на ветру бороды, одна древней и почтеннее другой, придвинулись к Каледину. Культяпый Фирсов не постеснялся даже в присутствии донского атамана «дать леща» курносому упиравшемуся мальчугану. Тяжеловоз Моисеев завороженно выпучил бельмы и, подминая слабосильных, сопя, лез наперед. У Андрея Ивановича Морозова слезились глаза, то ли от радости, то ли оттого, что в них надуло, и он, моргая, устремляясь, как и Моисеев и многие другие, вперед, все твердил шепотком:
— Милушки мои, вот это орел, ми-илушки!..
Но были и такие, которые вперед не лезли. Федюнин, привалясь к пожарному, середь плаца, бассейну, хмурым, исподлобья, взглядом окидывал высокого гостя, постукивал о цемент бассейна деревяшкой и, кривя злые губы, тихо говорил что-то стоявшему подле него Артему Коваленко. Тот, напротив, посматривал на гостя маленькими жуковыми глазками озорно, короткий широконоздрый нос его раздувался; загнутая баранья шапка и чуб, упиравшийся в мохнатую бровь, придавали ему вид беспечный.
— Бедовый генерал, цур ему, пек, что и говорить, — так же тихо пробурчал он Федюнину, — тильки счастья нам оттого с гулькин нос.
Артем Коваленко на днях лишь вернулся из Урюпинской тюрьмы. Следствие по поводу разгрома мокроусовского имения затянулось, так как главных зачинщиков найти никак не могли, и Артема до суда выпустили на поруки.
Кто-то из догадливых и расторопных притащил два табурета, огромный кухонный стол со следами свежих ножевых царапин, и Каледин поднялся на него.
— Станичники! — сказал он. — Я первый ваш выборный волею Войскового округа атаман войска Донского. В тяжелое для Дона и для всей России время Войсковой округ вручил мне пернач. Вы знаете, нашу родину постигло огромное, неслыханное бедствие, неслыханное испытание. И я, приняв правление, спешу к вам, лично спешу ознакомиться с вами, с вверенным мне краем, и подумать с вами вместе, посоветоваться, как нам быть, как нам спасти от гибели свою родину, себя и свой тихий Дон…
Речь Каледина была ровная, внушительная и, как весь его облик, все его манеры, властная. И хоть говорил он, что приехал затем, чтобы посоветоваться со станичниками, но сам наверняка давно уже знал — и как ему быть, и что ему делать. Он предвещал неизбежность междоусобной, как он выразился, войны между Великороссией и казачеством, что натравленные-де большевиками крестьяне Великороссии обязательно потянутся к донским вольготным землям и что если, мол, казачество не будет дружно как один защищаться, не встанет грудью за свои исконные права, а учинит еще раздоры между собой, то ему неминуемо придет конец: земли казачьи отберут и заселят. Армии русской, как боевой силы, давно уже нет, сказал он. Под воздействием, мол, преступной агитации большевиков она разложилась. Фронт открыт. Страну в угоду внешнему врагу и на добычу его по частям самочинные Советы стремятся раздробить на мелкие бессильные республики. И теперь самочинный-де Совет Народных Комиссаров, захватив власть, собрался окончательно доконать страну. Но казачество, исстари проливавшее кровь на границах государства, отстаивая и расширяя их, не может, мол, безучастно смотреть на это, оно должно объединиться… и так далее.
Опоздавшему Петру Васильевичу Абанкину, к его великому огорчению, пришлось стоять позади всех, рядом с сыном Сергеем и растерянным хуторским атаманом, который никак не мог придумать, как ему поступить теперь и куда деть насеку, торчавшую в его руках совсем не к месту. Петра Васильевича огорчало не только то, что ему пришлось стоять позади всех — это уж куда ни шло, но вот то, что с хлебом-солью ничего у них не вышло, было особенно досадно. Выпрямляя дородный стан, запрокидывая голову, он смотрел в квадратный бритый подбородок Каледина, и думал: «А нельзя ли, знычт то ни токма, того… заманить его, войскового атамана, в гости. На улице не усчастливилось преподнесть ему хлеб-соль, так отчего бы не пригласить и не попотчевать его дома? За рюмкой водки язычок у него поди развязался бы побольше». Ища поддержки, Петр Васильевич шепнул об этом Сергею.
— Что ты, что ты, батя! — удивился тот и презрительно оттопырил нижнюю губу. — Это тебе не какой-нибудь кум Алешка, а генерал. Да еще какой!
— А мы что же: лыком, что ли, шиты? — обиделся Петр Васильевич. — Нами не брезгуют и генералы. Заезжал же о прошлый год окружной. И не просил его. Сам, знычт, навязался.
— Ну, знаешь ли… генералы — они тоже разные.
Старик Абанкин недовольно помялся, переступая с ноги на ногу, но довести до конца свое намерение уже не посмел.
Каледин пробыл в хуторе не больше получаса. Извинился перед стариками, что время и дела ему не позволяют побеседовать с ними подольше, попрощался под урчанье мотора и все той же твердой неторопливой поступью подошел к автомобилю, скрылся в нем.
