Совсем потеряли головы девушки, забыли об опасностях, подстерегавших их в безводных и безлюдных песках пустыни Бетпак-далы («Голодная степь»), и заблудились. Погибли они от голода и жажды все, кроме одной несчастной хромоножки, каким-то чудом сумевшей добраться до Коркута. Спас ее Коркут, а позже взял девушку в жены. Именно в память о ее опьяненных колдовской мелодией соплеменницах, нашедших свой последний приют в пустыне, Коркут написал невыразимо грустный, но пленительный кюй «Сарын».
Однако история на этом не закончилась. Через некоторое время у Коркута и девушки из Сары-Арки родился сын. Совсем рядом, на берегу, жили жена Коркута и его сын, но Коркут почти не виделся с ними и не принимал участия в воспитании мальчика. Не мог он бросить играть, оставить свою подстилку-корпеше, отложить кобыз даже на короткое время. А ему так хотелось прижать ребенка к груди, поцеловать в макушку, поиграть с ним. Да и ребенок тянулся к отцу – приходил на берег Сырдарьи и пристально смотрел на него, зовя к себе, к матери. Но Коркут, отвечая ему любящим взглядом, продолжал сидеть на верблюжьей корпеше и водить смычком по струнам кобыза. Останови он свою мелодию, сойди с корпеше на берег, и Смерть тотчас ухватила бы его.
Так они и жили – вместе и в то же время порознь. И тогда сочинил Коркут кюй для своего малыша и назвал его «Аупбай-аупбай» («Баю-бай», или «Колыбельная для сына») и каждый раз, когда сын приходил на него посмотреть, играл ее и нежно напевал мелодию, рассказывая мальчику о своей любви.
Правда, согласно другой версии этого предания, Коркут посвятил кюй не своему сыну, а мальчику неизвестной женщины, которая как-то пришла с младенцем на руках к Сырдарье, когда мимо по реке проплывал Коркут. Мальчик был голоден и громко плакал, а женщина, которой нечем было его накормить, увещевала дитя, шепотом повторяя: «Аупбай-аупбай». Коркут подхватил присказку женщины и заиграл мелодию, чтобы хоть чем-то успокоить малыша. Так и возник кюй «Колыбельная для сына».
Но не только человеческих малышей утешала музыка Коркута. Великий кюйши находил добрые слова для всех, в том числе и для братьев наших меньших. Как, например, произошло с оленихой и двумя ее оленятами.
Когда свирепый охотник поймал олениху, бросив на произвол судьбы двух ее оленят-несмышленышей. Коркут не смог стерпеть подобной жестокости и попросил охотника отпустить бедное животное к детям. Но охотник лишь рассмеялся в ответ и сказал, что собирается зарезать олениху и накормить всю семью ее мясом. Как ни увещевал злодея Коркут, ничего не помогало – ни денежные посулы, ни уговоры. Тогда Коркут сказал:
– Отпусти олениху хотя бы покормить своих детей, иначе они умрут с голоду. А пока она будет их кормить, я останусь у тебя в услужении. Если же олениха не вернется и убежит, я отдам тебе свою верблюдицу, и ты зарежешь ее и съешь.
Охотник согласился. Олениха тут же умчалась в горы к своим детенышам, покормила их и вернулась, чтобы освободить Коркута от взятого им слова. Коркут был очень благодарен ей за этот самоотверженный и великодушный шаг, но охотник воспринял возвращение оленихи как должное. Он привязал ее к юрте и стал точить нож. Увидел это великий Тенгри с небесного престола, разгневался и превратил мерзкого убийцу в камень.
Коркут же проводил получившую свободу мать-олениху к детям и исполнил для них только что сочиненный кюй «Плач привязанной оленихи». И в какие бы селения потом ни приезжал Коркут, он постоянно играл этот кюй жителям аулов, напоминая им о доброте и милосердии и неизбежном возмездии за зло, глупость и гордыню.
Чтобы не завершать главу на столь трагической и возвышенной ноте, напоследок немного теплого юмора. Теперь уже редко можно встретить людей, играющих на сыбызгы, а когда-то это был повседневный музыкальный инструмент пастухов, детей и самых разных людей, пусть и не наделенных изумительным музыкальным слухом, но искренне любящих незатейливую музыку.
Сыбызгы – близкая родня флейте или дудочке, в нем около четырех или шести отверстий, и освоить его не составляет особого труда, так же как и создать его, вырезав из тростника или вербового прутика. Мастера извлекают из сыбызгы мелодичные и напевные звуки, неумехи – резкие и пронзительные, что порой приводит к забавным происшествиям, затем отраженным в легендах. Так это и произошло с одним глупым баем, возомнившим себя величайшим музыкантом.
Жил-был один бай. Ума у него было мало, а вот гордости – хоть отбавляй. И считал себя этот бай непревзойденным музыкантом. Целыми днями сидел он и наигрывал на сыбызгы, чуть не лопаясь от усердия. Но сколько ни упражнялся он, все выходило плохо. И при первых же истошных звуках, издаваемых баем на флейте, люди в ужасе зажимали себе уши и убегали прочь, а собаки задирали морды к небу и душераздирающе выли. Но бай этого не замечал.
Как-то мимо аула, где жил бай, проезжал Алдар-Косе, знаменитый «безбородый обманщик». Увидев незнакомца, бай тотчас зазвал его к себе и спросил:
