В один из серых осенних дней я обнаружил во дворе капли крови. Они были везде, по всему двору. Сердце моё сильно забилось, и я стал искать Альму. Искал долго… а когда нашёл её, то не было предела моей радости, что она жива!
Кровь во дворе была от Альмы. Наша всеми любимая собака была ранена собачниками, от которых ей удалось убежать. Рассказывали, что собачники приезжали на отлов собак рано утром. Ни в чём не повинная Альма спала в своём уголке и вдруг резко была разбужена вторжением собачников. В узком коридоре завязалась схватка, и Альме удалось выскочить из коридора через запасной выход.
Альма ещё долго ходила и мазала своим кровотечением наш двор и медленно угасала. Я видел, что она ничего не ест. Миска с супом оставалась нетронутой. В какой-то момент я обнаружил, что Альма исчезла со двора. Исчезла навсегда…
Проснуться тёплым солнечным утром, быстро встать и сразу же выйти в мой дворик на Баумана, как в некое продолжение внутреннего уюта моего дома, почувствовать атмосферу единения дома и двора можно только летом. В остальные времена года это невозможно! Нужно одеваться, чтобы не замёрзнуть. А летом двор и дом накрываются единым тёплым одеялом, и между ними нет резкого перехода. Граница между атмосферой квартиры и улицы как-то размывается и Весь Мир превращается в Единый Общий Дом! Это чувствует дядя Ваня, который спит на улице, на траве палисадника. Спит как всегда с улыбкой на лице. Спит, дорабатывая в своём мозгу молекулы вечерней водки. Иногда просыпается, чтобы промочить водой горло из голубоватой, пол-литровой бутылочки из-под кефира. Бутылочку рядом с ним положила ему жена тётя Вера, та, что тётя Верба, о которой уже рассказывалось. Дядя Ваня красный такой, счастливый! Проспал всю ночь на тёплой траве, на тёплой земле. А земля действительно под вечер хорошо прогревалась. Более того, дядя Ваня всегда знал, куда лучше лечь. Он выбирал место, где меньше было тени, где больше тёплого дыхания земли. Ближе к осени сосед Салих-абый доверял дяде Ване бумажную коробку из-под своего нового телевизора. Салих-абый эту коробку хранил у себя, рядом со своей дверью, а ночью выдавал её дяде Ване. Дядя Ваня расстилал эту бумажную раскладушку с каким-то трепетом ожидания шикарного сна и разваливался на ней. Рядом проходили пьяные мужики-соседи, смотрели на дядю Ваню и завидовали ему! Один из соседей, распив с дядей Ваней бутылку водки, даже пытался как-то прилечь рядом с ним, но дядя Ваня его прогнал, дескать, иди спать домой… с женой! Только дяде Ване было разрешено спать на тёплой, исторической земле старинной Казани. И он этим гордился… и поэтому спал с улыбкой на лице!
Перед сном дядя Ваня смотрел на звёзды. Казанское небо в шестидесятых годах было усыпано множеством звёзд, так как ничто не мешало этому, никакой городской свет. Дядя Ваня долго смотрел своими пьяными глазами на Вселенную, ограниченную казанским куполом неба… и уже никто в этот миг не мог соблазнить его на водку. Если дядя Ваня смотрит на ночное звёздное небо, то собутыльники уже опоздали! Дядя Ваня уже ни за что с ними не выпьет, так как в душу его уже вошло Нечто, не совместимое с водкой.
Ну разве сравнима Вселенная с водкой?!
Лежащий на земле дядя Ваня был живым памятником единения улицы и дома. Своим лежанием он как бы обозначал отсутствие разницы между квартирками, куда уходят люди, и улицей. И многим становилось уютнее в этом мире оттого, что исчезал страх оказаться на улице, без квартиры и места проживания. Дядя Ваня был живой рекламой бомжевой эстетики жизни! И эта реклама срабатывала. В бомжи уходили некоторые мои соседи… особенно летом, но ближе к зиме возвращались. Дядя Ваня бомжом не был. У него была квартира… аж пять квадратных метров, в которой жили шесть человек.
Ближе к осени дядя Ваня перебирался из палисадника к себе в сарай, а уже зимой его жена разрешала лежать ему в коридоре нашей коммуналки. В коридоре было тепло от газовых конфорок. Дядя Ваня лежал, нюхая чужие щи, охраняя сложенную бумажную коробку из-под телевизора, мечтая о лете…
Да, именно этот вопрос я часто слышал вечером от своих соседей. Помню, как из десяти квартир нашей коммуналки на Баумана телевизор имели только мы. И я гордился этим. Он появился у нас в 1964 году, но по памяти я его помню только с 1965-го, то есть тогда, когда мне было три года. Я увидел в телевизоре какие-то движения непонятного существа и сильно испугался! Уже через несколько лет, когда научился читать, узнал, что наш телевизор именуется «Старт-3».
Ещё помню многих наших соседей, сидящих у нас дома на своих собственных стульях. Иногда я засыпал на стуле, а мой диван был занят зрителями и меня уносили спать в чужую квартиру. Соседи смотрели «Голубой огонёк» с космонавтами, одетыми в военную форму… и почему-то без скафандров…
