Геннадий и двое добровольцев последовали за ним. Их посадили в крытый немецкий грузовик и под охраной двух полицаев привезли на железнодорожную станцию и велели ждать. Вскоре к ним присоединились еще четыре человека, а потом пешим ходом пришли еще человек пятнадцать военнопленных и один гражданский. Их охраняли два солдата, которыми командовал упитанный фельдфебель.
Часа через полтора – был уже поздний вечер – пленных, пожелавших сотрудничать с немцами, со станции погрузили в телячий вагон и повезли по направлению на запад. Ночью поезд ненадолго трижды останавливался на каких-то полустанках и, гремя железом, трогался вновь. Четвертый раз он остановился уже ранним утром. Двери вагона вдруг шумно распахнулись, и послышалась команда на ломаном русском:
– Выходить!
Филоненко выпрыгнул из вагона третьим и огляделся. На перроне стояли несколько столов, на которых лежали хлебные пайки примерно граммов по четыреста каждый.
– Шнель, шнель[4], – нервно торопил фельдфебель. – Брать и назад!
Пленные оббегали столы, хватали каждый по пайке и возвращались в вагон. Через несколько минут поезд тронулся.
До городка Луккенвальде, расположенного в земле Бранденбург, ехали около суток, пропуская составы с военной техникой, двигавшиеся на восток. Потом километра полтора топали пешком. Когда вошли в арку с распахнутыми настежь воротами, кто-то за спиной Геннадия глухо произнес:
– Ну, вот мы и прибыли.
Филоненко оглянулся и встретился взглядом с чернявым военнопленным в гимнастерке с оторванными петлицами.
– Куда прибыли? – спросил он самоуверенного чернявого.
– В разведывательно-диверсионную школу, куда же еще, – криво усмехнулся чернявый. – Сейчас ноябрь, в нашей стороне уже начались морозы, а тут, я смотрю, трава зеленая и цветы цветут… Ты кем хочешь быть: разведчиком-радистом или диверсантом-подрывником?
– Кем скажут, тем и буду, – неопределенно ответил Геннадий. – Мне как-то все равно.
Чернявый оказался прав. Всех прибывших первым делом погнали в баню, затем после санитарной обработки выдали солдатское красноармейское обмундирование без знаков различия и повели в столовую. Кормили солдатским супом, похожим на жидкую кашу. Потом принесли на подносах стаканы с кофе и горкой печенья в суповой тарелке. После четырехсот граммов черствого хлеба, выданного более чем на сутки, это был поистине королевский обед. Прибывшие заметно повеселели: «Ежели так будут кормить всякий день – жить вполне можно».
После принятия пищи всех прибывших построили на плацу – большой утоптанной поляне около небольшого пруда, – и к ним вышел из красного двухэтажного здания с колоннами пожилой, лет за шестьдесят, капитан с красными прожилками на лице. Комендант школы, тоже не шибко молодой, вытянулся, подобрав склонное к полноте тело, скомандовал «Смирно!» и строевой поступью пошел навстречу капитану. Шага за три он остановился, взял лихо под козырек и принялся докладывать по-немецки. Геннадий Филоненко мало что понял. После этого пожилой капитан повернулся к строю и эдаким бодрячком, каковым он, видимо, хотел казаться, громко произнес по-русски с нарочито отеческими нотками в голосе:
– Здорово, ребята!
Никто не знал, как следует отвечать, а потому ответили вразнобой, кто на что горазд: «здравия желаем» и «здравия желаем, господин капитан», а кто-то даже произнес «здравия желаем, хер капитан».
– Вот это правильно, – кивнул пожилой капитан чернявому, поздоровавшемуся «здравия желаем, господин капитан». – Впредь здороваемся с начальством именно так, без разных там «херов». А ну-ка, еще разик… И главное, бодрее и молодцеватее…
Когда все поздоровались, как того пожелал капитан, он представился:
