— Дорогой Герман, весьма похвально, что вы цените красоту и научились разбираться в живописи, но я бы посоветовал вам сейчас все усилия направить на то, чтобы научиться разбираться в окружающих вас людях. И приглашать к себе в Шорфхайде не тех, кто способен вам завидовать, а тех, кто способен вам и сочувствовать.
Сформулировав таким образом свою четкую рекомендацию, фюрер сел в машину и отбыл в Берлин, не удостоив даже прощального кивка провожавших его на ступеньках крыльца хозяев.
Вальтер глянул в окно машины, Билефельд. Значит, проехали ровно половину пути до имперской столицы. Стрелка спидометра застыла на отметке 140 и, судя по всему, не намеревалась смещаться ни вправо, ни влево. Людвиг, конечно, оставался верен себе и заповедям танкового генерала, который научил его езде по фронтовому беспутью.
Длинная дорога не только разжижает мыслительный процесс, но и делает его менее управляемым. Неожиданно в сознании, словно цифра на счетчике такси, выскочила мысль том, что при высадке американцев погибнут сотни, а скорее тысячи немцев — от пуль, а потом под гусеницами американских танков. У Вальтера на секунду перехватило дыхание. А если не высадятся? Тогда погибнет обещанный ему заоблачный гонорар. Война проиграна, и высадка все равно состоится. Не сейчас, так позже, не в Африке, так в другом месте. Дело тактики. Но он, Вальтер, совсем необязательно окажется тогда в центре событий, из которых можно будет извлечь пользу и для себя. Есть ситуации, которые возникают в жизни лишь однажды и не повторяются никогда. Поэтому — к черту сомнения! Все, что ни делается, к лучшему…
Справедливость этой мудрости подтвердил незаметно подкравшийся сон.
Заседание Государственного комитета обороны в Кремле подходило к концу. Участники, расположившиеся по обе стороны бесконечно длинного стола, добротно сработанного кремлевскими мастерами, незаметно пошевеливали затекшими от безделья частями тела. Стол не блистал медными накладками, отделкой из редких пород дерева, зато твердо стоял на крепких ногах.
Сталин подошел к своему креслу, и, не опускаясь в него, сообщил сидящим за столом:
— Кажется, на сегодня мы решили главные проблемы. Так что, кроме Молотова и Берии, все могут быть свободны.
Когда в кабинете остались двое избранных, он, все еще стоя, вытащил из папки два листка с машинописным текстом.
— Вот сообщения от двух легальных источников из Швейцарии и Швеции на одну и ту же тему. Посол СССР в Швеции Александра Коллонтай под впечатлением наших неудач на фронтах намеревается перейти на сторону немцев и просить у них политического убежища. Оба донесения базируются на беседах наших сотрудников с дипломатами нейтральных стран. Что будем делать?
Сталин вышел из-за стола и, как всегда не спеша, отправился в дальний угол кабинета, оставляя обоим место и время и для обдумывания.
Молотов прекрасно знал, что в подобных ситуациях Сталин менее всего нуждался в чьих-либо советах. Решение всегда было уже заранее им обдумано и принято. В лучшем случае, он хотел сопоставить его с мнением других, дабы еще раз укрепиться в своем. Поэтому важно было выиграть время.
Берию, наоборот, душил темперамент. Ему важно было угадать, что хочет услышать хозяин. И не только угадать, но и постараться угодить.
Сталин тем временем вернулся с прогулки по кабинету, опустился в свое кресло, неторопливо закурил трубку и лишь после этого поднял усталый взгляд на обоих. Повисло тяжелое молчание. Первым не выдержал Берия.
— Думаю, нужно немедленно послать двоих молодых сотрудников из отдела активных мероприятий в Стокгольм с поручением доставить эту шлюху в Москву. И тут с ней разобраться.
Произнося свой монолог, Берия внимательно следил за лицом вождя, стараясь по мельчайшим признакам уловить его отношение к сказанному. Тщетно. Сталин слушал молча, сосредоточенно следуя взглядом за карандашом, которым выводил какие-то узоры на бумаге.
— А что думает по этому поводу Молотов?
— Я бы не стал торопиться с выводами.
— Ну а если она все же сбежит за границу? — не сдержался Берия.
— Эта женщина большую часть жизни провела за границей, в том числе в заграничных тюрьмах, борясь за наше общее дело.
— А с 1923 года официально представляет нас за рубежом, — продолжил Молотов. — Я свое мнение высказал, а теперь можете поступать, как угодно. Я умываю руки.
— Руки мой перед едой, — задумчиво произнес Сталин и изобразил на бумаге три пальца, сложенные в фигу, после чего открыл папку.
Сидевшие за столом, воспользовавшись моментом, заглянули в лежавший на столе черновик с загадочным художеством и успокоились. Каждый истолковал увиденное в свою пользу.
Тем временем Сталин извлек из папки очередной лист бумаги, исписанный с обеих сторон, и, еще не читая, но глядя в него, медленно, словно разглаживая утюгом каждое слово, заговорил:
