– Равноправие? Ну конечно. Кому охота дома сидеть. Я вообще считаю, что личная жизнь – часть общественной. Понимаешь, – она вдруг оживилась, заговорила гладко, уверенно, – я много над этим думала. Нынче такая ясная жизнь, ее можно рационализировать, как производство, чтобы все было разумно, понимаешь, чтобы жизнь была не просто так, неизвестно куда, по ощущениям, а чтобы по уму, по плану. Я себе, например, жизненный план составила, но не такой, чтобы купить что-то или сделать, а как развивать свои способности, чтобы по максимуму, чтобы была такая насыщенная настоящая жизнь, чтобы гореть, а не тлеть, как Николай Островский.
– И как, получается?
– Не очень, – со вздохом признала Нина. – Я неусидчивая. И слабовольная, мне себя заставить трудно. Но план все равно нужен, жизнь должна быть скоординированная.
Она допила остывший чай, посмотрела выжидающе на Костю.
– Пойдем, что ли? – спросил он. – Поздно уже.
– Завтра тоже выходной, – нерешительно сказала она.
– Давай завтра с утра созвонимся, – предложил Костя, и она обрадованно согласилась:
– Давай.
Весь месяц Костя был так занят своими отношениями, новыми с Ниной, старыми с Асей, что об отцовских неприятностях почти не думал. Иногда он вспоминал, утром за завтраком внимательно разглядывал отца и мать, но по их непроницаемо спокойным лицам ничего понять было невозможно. Решившись, он как-то спросил мать:
– А что с отцом?
– Вроде обошлось, – лаконично ответила она, и Костя не стал дальше расспрашивать.
Асе он не звонил, ходить к ней по средам перестал, она тоже ему не звонила. Мать заметила это, как замечала все и всегда, спросила осторожно:
– Как там Ася?
– Мы перестали играть, – сказал Костя. – Выросли.
– Я думала, вы друзья, – удивилась мать.
– Я тоже так думал, – буркнул Костя, и мать замолчала, но весь вечер посматривала на него печально и озабоченно.
Нину он домой еще не приводил, мать не знала о ней. Да и знать было нечего. По средам они катались на коньках в Юсуповском саду, пару раз сходили вместе в кино, сидели рядом на комсомольских собраниях, дважды вместе делали уроки в читальном зале. С ней было легко и просто, не возникало того головокружения, той сосредоточенности на ней, того желания постоянно видеть ее, быть рядом, что случались с ним при прежних влюбленностях. Все было слишком уютно и спокойно, и он никак не мог решить, нравится ему это или нет. Он даже составил график любви, каждый день записывая свой влюбленный градус и замечая с некоторым разочарованием, что выше «приятно» этот градус пока ни разу не поднимался, зато и ниже «не очень приятно» он не опускался ни разу.
В конце февраля они собрались в кино на «Вратаря». Билеты удалось купить только в «Молот», далекий и неказистый, но Нина сказала, что это ничего, зато близко к дому. После школы Костя задержался, делали срочную стенгазету про папанинцев[6], Нина ждала его в школьной библиотеке, к кинотеатру всю дорогу бежали, сначала по разным сторонам улицы, а потом вместе, рядом и даже за руку, когда она стала уставать и Костя тянул ее, крепко ухватив за мягкую мохнатую варежку.
– Ты все нормы ГТО сдал? – на бегу, перекрикивая ветер, спросила она.
– Все! – крикнул Костя. – Давай, жми, еще чуть-чуть.
У самого кинотеатра они едва не сшибли с ног другую пару. Костя пробормотал автоматически: «Прошу прощения», сдвинулся влево, но с коротким знакомым смешком та, с которой он столкнулся, тоже сдвинулась влево. Он поднял глаза и увидел Асю. Она была в новой, незнакомой шубке из темного блестящего меха, в новой шапочке с перышком и держала под руку того самого светлоглазого с фотографии – Костя узнал его мгновенно.
– Привет, Конс, – сказала она, и Костя поморщился: давняя детская кличка, которая так нравилась ему, когда они играли вдвоем, которая так подходила французскому маршалу или прусскому оберсту, вдруг показалась глупой и фальшивой.
– Привет, – небрежно бросил он, – как дела?
– Вы в кино? А мы как раз оттуда. Хороший фильм.
– Недурной, – подтвердил светлоглазый. – Не слишком правдоподобный, но вполне развлекательный.
– Познакомьтесь, – спохватилась Ася. – Это Арнольд, студент-химик. Это Костя, друг детства.
Костя пожал узкую руку в замшевой перчатке. Пожатие было неожиданно крепким, словно Арнольд пытался его проверить.
– А что ж ты нас не знакомишь? – спросила Ася.
Если Костя разглядывал Арнольда исподтишка, то она изучала Нину вполне открыто. Костя знал этот взгляд и знал, что она не пропустит ничего: ни сбившегося на бок беретика, ни скромной школьной юбки и кофты под распахнутым пальто с коротковатыми рукавами, ни щербинки на верхнем переднем зубе, он был уверен, что даже в тусклом фонарном свете Ася ее разглядит.
– Ася. Нина, – буркнул он. – Ладно, пока, мы опаздываем.
Он потянул Нину за руку, Ася отступила, Арнольд приобнял ее за плечи.
– Давай быстрей, – крикнул Костя Нине. – Опоздаем.