– Голова болит, – пробормотал Костя. И вдруг, неожиданно для себя, предложил: – Хочешь со мной в музей?
– В музей? – удивилась она. – В какой музей?
– В Русский, – пояснил Костя, уже жалея о сказанном, но не зная, как отвертеться.
– Хочу. Я там всего два раза была, давно.
– Тогда давай быстрей, – велел Костя, – он в четыре закрывается.
Когда дошли до Катькина садика[7], Нина сама взяла Костю под руку, спросила, заглядывая ему в глаза:
– Ты о чем мечтаешь?
Костя пожал плечами.
– А я мечтаю об окончании отличницей. Тогда я в любой институт смогу поступить.
– В какой?
– Не решила еще, мне все предметы нравятся. Мама говорит, в медицинский, в пермед, но туда мне не хочется, я покойников боюсь. А она давит, она и на брата давила, он от нее прямо из дома сбежал, во Фрунзенку поступил. Она еще про замуж толкует. А я не хочу ни за какой замуж. Я думаю, если наша Валентина на рабфак уйдет, я в школе останусь, вожатой. Мне нравится. Или на завод пойду.
– Разрешат тебе?
– Папка разрешит, он хороший. Он говорит, что не надо отлынивать от трудностей жизни. А мама, конечно, скандал устроит. Папка говорит, что она обуржуазилась совсем, вот и крохоборничает, всё ей не так. А ты? Ты куда собираешься?
– Не решил еще.
– А думаешь куда?
– Может быть, в художественный, – неохотно сказал Костя.
– Ну да, ты же рисуешь. Я тоже люблю рисовать, но только когда мне скажут – что. Тогда могу очень хорошо изобразить. А из головы придумывать не умею. А ты умеешь?
– Не знаю. Оно само придумывается.
– Значит, умеешь, – вздохнула она и замолчала.
Когда свернули на Михайловскую, Костя улыбнулся. Восемь знакомых колонн, уже видневшихся в конце улицы, всегда поднимали ему настроение. Музей был как дом, лучше дома, потому что в музее хорошее уже не могло стать плохим, а важное – неважным. Любимое могло стать нелюбимым и наоборот, так с ним часто бывало, и все же это был мир твердый и надежный, и возвращаться в него было приятно. Они поднялись по ступеням, вошли в мраморный вестибюль, купили билеты. Костя подошел к центральной лестнице, погладил незаметно теплые гладкие перила.
– Почему сразу на второй? – спросила Нина.
– Хочу тебе что-то показать.
Почти бегом он протащил ее через несколько первых залов, остановился, сказал:
– Сейчас, в следующем зале будет. Закрой глаза.
Она послушно зажмурилась, он ввел ее в зал, поставил в самом центре, возле скульптуры Екатерины, и велел:
– Смотри!
Она открыла глаза, осмотрелась, спросила недоуменно:
– Куда?
– Вокруг. Видишь эти семь картин? Это смолянки, их всех вместе надо смотреть. Это Левицкий.
Нина медленно обошла зал, потом сказала разочарованно:
– Какие-то они некрасивые.
Костя закусил губу, но вспомнил, как мать объясняла ему, как показывала. Разве Нина виновата, что нет у нее такой мамы? Он взял ее за руку, подвел к портрету, спросил:
– Как ты думаешь, что она делает?
– Манерничает, – сказала Нина.
– Она танцует. Смотри, видишь тут целая спираль, смотри на ноги ее, это первый виток, потом кисейный фартук, видишь, еще виток, потом рука еще – видишь полукруг? Она же кружится, танцует.
– А что танцует?
– Говорят, что менуэт. Теперь смотри, видишь сзади небо, деревья, значит, она где танцует?
– На улице? – предположила Нина.
– На сцене она танцует, – сдерживая раздражение и какую-то непонятную обиду, сказал Костя. – На сцене. Роль играет. Их всех учили – танцевать, петь, на сцене играть, это же смолянки, из Смольного.
– Благородные девицы, что ли? – фыркнула Нина.
– Между прочим, их туда забирали в шесть лет, и нельзя было оттуда уйти никак до восемнадцати.
– Как в интернате?
– Ну да.
– И что, они совсем домой не ездили?
– По-моему, нет. Родные сами к ним приезжали, навещать.
Она подошла к картине поближе, посмотрела внимательней, спросила:
– Это у них школьная форма, что ли? Неудобная какая-то.
– Нет, это костюм такой, говорю же тебе, на сцене. А школьная форма вот.
Костя снова взял ее за руку, подвел к портрету Давыдовой и Ржевской.
– Вот видишь, эта, в коричневом, – она в младшей группе. А эта, в синем, – в средней.
– А сколько было групп? – уже совсем заинтересованно спросила Нина.
– Четыре. В каждой по три года.
– Двенадцать лет! – ужаснулась она. – Я бы так не смогла. Двенадцать лет без семьи.
– Многие и не хотели туда отдавать, – сказал Костя. – Только бедные дворяне отдавали, потому что там на всем казенном жили.
– Зачем? – удивилась Нина.
– Чтобы выросли образованными. Их и математике учили, и географии, и истории.
– Все равно они потом всю жизнь на балах танцевали да мужей ублажали. Могли и не учиться, – пренебрежительно бросила Нина.
– Они детей рожали. И воспитывали, – сказал Костя. – Декабристы, например, это же их внуки были.
– Прямо их? – поразилась она. – Прямо вот этих, которых портреты?
– Не совсем этих, про этих я не знаю, я по возрасту имею в виду. По времени.
– А почему они такие некрасивые?
– Разве это важно! – с досадой произнес Костя.
– А что важно?
– Вот смотри, видишь – платье. Оно какое, по-твоему?
– Бархатное?
– Откуда ты знаешь?
– Ну, – сказала она. – Такие складки только у бархата бывают, он же тяжелый.