Самбо понадобилось всего мгновение. Он сделал легкое движение головой, словно проводил какую-то странную экспертизу, и молнией метнулся прочь, выскользнул со Златоустинского на узенькую забитую машинами Маросейку, рванул к церкви Космы и Дамиана, свернул в Старосадский, вывернул на Хохловский, притормозил у Покровского бульвара и направился в сторону Курской. Все это время, в точности повторяя рисунок его движений, Татьяна Олегович тенью следовала за ним.
Около усадьбы Дурасовых, в которой уже много лет располагалась «Вышка», они на секунду замерли, татуированный оглянулся, сверкнув золотисто-желтой радужкой волчьего глаза, и грудь Майки обожгло звериное тепло: он был всего в двух шагах от нее, он снова был рядом – и чувство ликования, необъятной благодарности за это тело, за эту погоню, за эту жизнь наполнили ее сердце.
Но голод Татьяны Олегович тоже был почти физически ощутимым, и прежде чем прыгнуть на крышу следом за Самбо, Майка будто со стороны увидела под ногами полыхнувшую жилку узенького бульвара, забитого красно-желтой кровью автомобильных фар, а потом блондинка вышвырнула Майку из своего тела обратно в реальность ее такой темной, знакомой квартиры, и все закончилось.
Серость и холод окружающего мира обрушились на нее с мощью падающего небоскреба – она свесила ноги с кровати на пол и приложила ладони к щекам. Ее слегка потряхивало от возбуждения, желудок болел, как будто и правда недавно вырвало.
Реальность всего только что произошедшего была неоспорима, и тем не менее, вот же она – не на крыше, а всего лишь у бабушки дома, сидит в своей комнате, на своей кровати, а за окном на фоне синего неба раскачиваются привычные провода.
Поскрипывая досками пола и не включая свет, она прошла на кухню, вытащила из ящика высокий ребристый стакан, налила в него воды из чайника, накапала 15 капель корвалола, достала таблетку фенибута и сделала глоток. Тук, тук – глухой отрывистый звук все не прекращался, как будто строители ночь напролет возводили какой-нибудь безликий серый шпиль неподалеку от их дома. Тук, тук. Груша скользнула под ее ногами, и нежный пушок кошачьего хвоста пощекотал лодыжки.
– Что ты, девочка? Спать, иди спать.
Майка присела на корточки, чтобы погладить кошку, которая с жадным любопытством обнюхала ее пальцы, видимо, пропахшие корвалолом, и встала, не в силах успокоиться и отдышаться, положила руку на грудь, взглянула за окно.
При мысли о том, что где-то там на крыше Татьяна Олегович и татуированный остались вдвоем, тело пронзила странная боль. Тук, тук… А может быть, это просто стучало и никак не могло успокоиться ее сердце. Быть блондинкой, быть зверем, который знает только одно – радость охоты, оказалось гораздо проще, чем быть самой собой в бесцветном, сером мире, где нет родителей, но есть холод и боль в желудке как единственное ощущение, связывающее с реальностью. Но и не быть блондинкой тоже было хорошо, потому что чужие эмоции и чувства больше не примешивались к ее собственным и не мешали думать.
«Господи, пусть только он останется жив, пожалуйста, пусть только он останется жив», – думала Майка. Она дотронулась ладонью до своего разгоряченного лба, пытаясь унять внутренний жар, и уперлась руками в широкий кухонный подоконник. Ее сердце зашлось при мысли о том, что могла с ним сделать блондинка – слишком много ярости было в ее сердце.
Она подумала, что ее сейчас вырвет, отошла от подоконника и наклонилась над раковиной, но в желудке было совершенно пусто, и тогда она выпрямилась и снова повернула голову к окну. Перед ее глазами раскинулся ночной город – сизый, мигающий огоньками, и все, чего ей хотелось, так это поглотить его, выпить до дна, притянуть к себе башенки и здания, чтобы найти, обнаружить тех двоих, которые удалялись от нее все больше.
Кружилась голова, и, прислушиваясь к громкому стуку своего сердца, Майка вернулась в постель, улеглась под одеяло и, чтобы отвлечься, потянулась к телефону на прикроватной тумбочке. Экран засветился мягким голубоватым светом, был почти час ночи. Но когда она быстро ввела код и зашла в телеграм, под иконкой рыжей все еще горела зеленая точка. Агата тоже не спала. Майка выдохнула и начала набирать сообщение: «Помнишь татуированного из метро? Он мне снова приснился. Завтра можем созвониться? Кажется, знаю, как его найти».
Все за окном казалось зыбким и утопало в песке, который появился в Москве неведомо откуда. Пушок из тростника, который окружал маленькое болотце во дворе их дома, пригибался к зеленой жиже, и даже на этой зеленой жиже была какая-никакая рябь.
Ветер ударялся в окна, и Майка, чувствуя себя лучше, чем вчера, прижала нос к стеклу, чтобы вглядеться в туман, висящий над городом. Маяками в этом тумане служили только огромные фонари, рассеивающие вокруг себя желтый свет. Было двенадцать часов дня, но фонари, как желтые одуваны, все еще горели.
