Каждый пред Богом наг полностью

До свадьбы, чтобы накопить побольше денег, он ещё корячился на всех возможных чёрных подработках: то ночным грузчиком там, где не спрашивали ни про образование, ни про диплом, то ночным «бомбилой», благо, что у него уже была приобретённая за гроши раздолбанная «Таврия». Так что свою конурку они с женой купили, не влезая ни в какие долги, и вот уже несколько лет они тщательно копили на новую, большую берлогу, но незапланированное рождение третьего ребёнка (о его умерщвлении в самом зачатке не было даже не то что речи, но и мысли!!!) отодвинуло этот грандиозный план на неопределённое будущее время. И хотя чёрная, засасывающая со страшной силой поглощения и разрушения воронка бытия тянула их в омут, на дно, они изо всех сил не поддавались, барахтались и даже ни разу серьёзно не рассорились, то есть, ссоры, конечно, время от времени извергались, как ищущая выход вулканическая лава, но в них не было слепящей злобы и ненависти, испепеляющих на своём пути светлые человеческие отношения. Может быть, так получилось потому, что оба они оказались редкостно счастливыми в семейной жизни: Вера не мыслила в своей жизни иного мужчину рядом с собой, а Володя не просто любил, но и глубоко уважал жену, ставшую единственной в его жизни (как оказалось много-много лет спустя, эти чувства не умерли в нём до последнего его дня). Конечно, он встречал женщин, которыми восхищался — красотой ли, умом ли, иными ли какими качествами, женщин, которых искренне уважал, к мнению которых прислушивался, но у него никогда не возникало острого или даже совсем простого желания иметь хотя бы одну из них своею тайной возлюбленной, потому что неиссякаемой ярчайшей любовницей была и оставалась для него только жена, Вера, часто почти распластанная громадьём неиссякаемой, ненавидимой домашней работы. И даже случавшиеся естественные в совместной жизни размолвки, бытовые ссоры, не делали их ослеплёнными яростью непримиримыми врагами, потому что они неискоренимо оставались людьми одного духа, одного жизненного настроя, как если бы два разных музыкальных инструмента были бы настроены по одному камертону одномоментно, они слышали души друг друга порой даже без слов, даже на расстоянии, они жалели друг друга в тяготах быта, при этом каждый из них старался оттянуть житейские тяготы на себя.

Их старший сын, Андрей, уродился с натурой бешеной взрывчатости, неудержимо буйной, бурной, как сумасшедший низвергающийся водопад. Он даже в детстве не поддавался никакому обузданию и взрывался, как ядрёный сухой порох, от любой попытки любых людей, в том числе, и родителей, хотя бы в малейшей степени что-то ему диктовать, указывать, он был подобен неуправляемому судну без руля и ветрил, швыряемому штормом. Лишь на просьбы мамы о какой-то домашней помощи всегда отзывался. Бог знает, что творилось в его внутреннем мире, но когда его безудержная буйность вступила в жуткий возраст начала отрочества, с ним вообще не стало сладу. В драки он бросался опрометью, сходу — от любого слова, жеста, касания, воспринимаемого им как оскорбление, из-за чего то Володя, то Вера ходили в школу по вызову учителей почти как на дежурство, но сладить с Андреем никто не мог: ни школа, ни родители, ни даже детская комната милиции (тогда ещё — милиции), куда он время от времени попадал. Наверное, он и сам не смог бы объяснить, какие катаклизмы в нём бушевали, отчего его так жестоко штормило и молотило. А ведь у него не было ни одной из причин, которые чаще всего становятся катализатором для ухода из реального ненавистного мира в мир иллюзий: он не знал ни безотцовщины, ни бесприютности детства и ненужности своей никому в целом свете, не знал что такое родители запойные алкаши или родители изверги-садисты, у него-то как раз всё было с точностью до наоборот, но его до белой ярости раздражали вопросы родителей об учёбе в школе, о его друзьях, о его настроении, словом, о чём угодно, что касалось его и только его начинающейся жизни! Любое мнение родителей по любому вопросу он в грош не ставил, зло высмеивал, что особенно отцу было всегда больно, чего Володя, правда, никогда не показывал, а вот к любому мнению приятелей своей компании, где были и его одногодки, и старше него, и младше него, он чрезвычайно чутко прислушивался и глубоко внутри себя больше всего боялся, но скрывал это тщательнейшим образом за постоянным ёрничаньем, не попасть в унисон с уважаемыми вожаками своего прайда.

К тому времени, когда в семье родился Павлушка, у Веры и Володи от бессонницы и круговерти почти совсем уже не оставалось ни времени, ни сил на то, чтобы хотя бы видеть и узнавать, чем после школы занят Андрей, где он пропадает и с кем, и как у него вообще дела в школе, кто его друзья.