— Вот ваши деньги, — сказал он брезгливо, подавая Косякову конверт и не отвечая на его поклон. — За них вы должны молчать неделю! Так?
Косяков поклонился.
— Можно вам верить?
Косяков выпрямился.
— Я беру от вас деньги не считая и верю вам. Верьте и вы моему слову! — гордо сказал он.
— Отлично! Пройдемте сюда, здесь темнее… Так! Ну, а за сколько вы продадите все векселя?
— Не торгуясь — за половину!
Анохов повернулся и пошел прочь от Косякова.
"Это еще милостиво, — думал он со злобною усмешкою, идя по направлению к вокзалу, — мог спросить и десять, и двенадцать, и все пятнадцать тысяч. Милостиво! Но откуда их взять?.. Пятьдесят рублей и то не достанешь. Положим, она. Но на сколько времени хватит и ее? О, подлость!"
Он топнул ногою и прибавил шагу.
Молодой человек хорошей фамилии, он имел перед собою всю будущность и вдруг запутал себя так глупо, так гнусно… Положим, женщины великодушны. Дойди до огласки, она не скажет, что он делал надписи, но это все делалось для него — этого нельзя скрыть. Какой скандал!.. Разорвать связь и бежать. Но она бешеная, она все может.
Анохов даже похолодел при этой мысли.
Только на вокзале он несколько рассеялся. Манька-гусар, одна из звезд местного полусвета, села за его столик и вполголоса напевала ему отрывки из цыганских романсов; из зала доносилось пение хора. Широкая Волга чернела своею водною гладью, и взор терялся в полумгле летней ночи. На душе становилось ровнее.
Маньку отозвали в хор, Анохов на время остался один и отдался мечтам, так легко овладевающим слабыми душами.
Он уедет в Петербург, и там его тетушки и дядюшки похлопочут за него все в том же министерстве. Его могут сделать чиновником особых поручений при министре. Летние командировки, а зима вся свободна и в сплошных развлечениях. Можно будет подобрать девушку с деньгами, с влиятельной родней и жениться. Только бы здесь…
Его лицо опять омрачилось, но в эту минуту к нему подошел его товарищ по училищу, Краюхин, состоявший товарищем прокурора при местном окружном суде. Круглое, всегда довольное лицо его с маленькими черными усиками и круглыми глазами напоминало кота. Среднего роста, с небольшим брюшком и тою солидностью, которую стараются придать себе ограниченные люди, он являлся типичным представителем провинциальной бюрократии.
— Жан! — окликнул он Анохова. — Сидишь и, видимо, пребываешь в мехлюндии?
— А ты чего так сияешь? — спросил Анохов, здороваясь с ним.
— Рад и горд, — сказал Краюхин, садясь к столику, — мне поручено обвинение по делу об убийстве Дерунова, громкое дело! Я обдумываю речь! — И Краюхин многозначительно поднял брови.
— Какая же речь, если убийца еще не найден?
Краюхин улыбнулся.
— Между нами, — сказал он таинственно, — убийца найден. Пришел и сознался. Некий Захаров. Какой-то бухгалтер… дикарь!
— Найден? — заинтересовался Анохов. — Какие же мотивы?
— Видишь ли, между нами… Ты позволишь? — он взял стоявшую на столике бутылку и налил из нее в стакан. — Мы собрали справки. Он отказывался объяснить, но мы добились сути. Дерунов этот жил с его женою. Смазливая бабенка, боец… — он отхлебнул из стакана. — Оказывается, они на другой день собирались с Деруновым ехать по Волге, и муж узнал. Узнал и… — ну, скажи, не дико ли это?.. — сейчас и расправа.
Краюхин развел руками и заговорил, уже не смотря на Анохова и, видимо, слушая самого себя:
— Пора же быть культурными людьми и не мстить смертью за измену жены. Легкие измены стали столь обыденным явлением, так вошли в нравы, что, ей-Богу, тогда бы пришлось перерезать семьдесят пять процентов жен и столько же мужчин, холостых и женатых. Чувство свободно! Я живу с чужою женою, что же за резон меня резать? Дико! Некультурно! Разведись, в крайнем случае, если тебе не страшен скандал, но резать?! — он вздернул плечами и уже спокойнее продолжал: — Тем более что я не век буду жить с нею. Она останется при муже, как скоро я к ней охладею и оставлю ее. Это так вошло в жизнь, так обыденно, что мстить за это кровью — значит, помимо всего, подрывать общественное спокойствие, зиждущееся на мнимом неведенье. Ведь была же кровная месть — она отошла в предание, пора и месть за измену призрачной супружеской верности сдать в архив. Женщина всегда обманет, обманывай и ты, но бить ее, убивать любовника… фи! Это только извинительно мужику, но не тем, кто хоть слегка причастен культуре. Я изменил женщине, она плещет мне в лицо кислоту, бьет у меня в квартире окна, стреляет в свою соперницу; мне изменила жена — я ее режу, убиваю ее любовника. Да этак жить нельзя будет! До сих пор старались в ревности находить смягчающее обстоятельство, я хочу первый восстать против этого! Убийство и есть убийство, а это еще с подкладкою дикости. Пора дать чувствам свободу!.. — он осушил стакан и долил его снова.
Под впечатлением его речи в душе Анохова сложилось решение. Он сочувственно кивнул ему головою и сказал:
