— Действительно, ты прав! Чувство должно быть свободно, а мы его часто держим в рабстве и, вместо того чтобы сказать надоевшей любовнице: "Оставь меня", говорим ей по-прежнему о любви из глупого страха или сожаления.
— И в результате — нелепость! — убежденно сказал Краюхин. — Не стесняйся сам и не стесняй другого!
— Золотые слова! — подхватил Анохов и вздохнул с облегчением. — Ах, Жорж! — сказал он в порыве откровенности. — Я переживал это рабство чувства и только вот теперь сбросил с себя его цепи…
— По этому случаю выпьем! — засмеялся Краюхин и постучал стаканом по бутылке. — Еще бутылку! — сказал он лакею, отдавая ему пустую.
— Выпьем! — ответил Анохов. — А через три дня твой коллега dahin![2]
— Куда же?
— В Питер! А там? Как устроюсь! Иначе, брат, мне не отыграться от…
— Можаихи, — цинично заметил Краюхин.
— Ну ее к черту! — грубо ответил Анохов.
"Убийца Дерунова найден и арестован". На другой день это известие было напечатано в местных газетах, но городские кумушки, опережавшие любого репортера, называли уже убийцу по имени.
— Слышали? — спрашивал один служащий в канцелярии другого.
— Слышал, — отвечал другой, и тогда спросивший тотчас отворачивался с недовольной миною, поджидая другого, менее сведущего.
— Слышали? — спрашивал он этого другого.
— Ничего, а что случилось?
Лицо вопрошавшего озарялось самодовольством, и он с видом человека, извещенного лично председателем суда, сообщал:
— Наш-то тихоня, Захаров, арестован! Оказывается, он Дерунова-то убил!
— Не может быть?!
Изловивший слушателя приходил в восторг. Он начинал оживленно рассказывать, возвышал голос, изменял его, махал руками и чуть не в лицах изображал сцены убийства, ареста, допроса и проч. Вокруг него собиралась кучка любопытных, и даже сторож, отойдя от вешалки, слушал вполуха.
Авдотья Павловна Колкунова, дымя папиросою, полулежала в позе отдыхающей у ручья нимфы и говорила своей дочери:
— Я всегда чувствовала, что он разбойник. Недаром мы ненавидели друг друга. Но не плачь, все к лучшему! Его отошлют на каторгу, и ты свободна… Мы уедем в Петербург и там…
— Но скандал, мамаша, — всхлипывая, отвечала Екатерина Егоровна, — меня звали к следователю и такое спрашивали… а потом то же будет и на суде.
Обольстительная полковница загасила папиросу и снисходительно улыбнулась.
— Дурочка ты моя! — сказала она. — Да ведь тебе теперь известность-то какая! Чего бы не дала любая из нас, чтобы из-за нее другого зарезали!
Екатерина Егоровна выдавила улыбку.
— Самоубийство и то возвышает женщину в глазах мужчин, а тут — на тебе! Понятно, — продолжала мамаша, — здешнее общество вознегодует, пожалуй, отвернется от нас, закроет двери, но только из зависти! А нам наплевать. Да пожелай ты теперь — ты всех мужей отобьешь, глупая! А она плачет.
Полковница поднялась, вальяжно села на диван и сказала:
— Налей мне кофе!
Дочь, видимо, успокоилась, и беспечная улыбка появилась на ее губах.
— Смотри, не сегодня-завтра к нам на вечерний чай столько напросится народу! — полковница плавно повела костлявой рукой по воздуху. — И все тебе сочувствовать будут!
При этом предположении дочка полковницы не удержалась и уже весело смеялась от удовольствия.
Волосатый Полозов в своей тесной конурке, называемой редакцией, стоял перед беспечно сидевшим перед ним Силиным и ласково говорил ему:
— Голубчик, вы сделали передо мной свинство; обещались, а сами и в «Газету» описание убийства отдали…
— За двойню! — перебил его Силин.
— Ну, хорошо, мы квиты! — торопливо заговорил Полозов. — Только теперь, милушка, не обманите! Одному мне. Я уж по шесть копеек дам, только на совесть!
— Идет! — согласился Силин. — Я, признаться, вас уважаю больше, чем его. Он любит сплетни сводить, а я таких не люблю, но уговор! — Силин поднял руку, а Полозов беспокойно стал трепать свою густую бороду.
— Принимать все, не вычеркивать ни строки и за все шесть копеек. Кроме того, сегодня двадцать пять рублей вперед. Я к Можаевым еду, — окончил он торопливо.
— Что же, — уныло ответил Полозов, — я согласен. Вот вам! — он полез в боковой карман пиджака, вынул засаленный бумажник, долго рылся в нем, слюня короткие пальцы, и подал Силину пачку затрепанных ассигнаций. — И что вы мне дадите?
— Каждый день сообщения по мере продвижения следствия. Потом интервью с его женою, — Силин загнул палец, — интервью с Иваном…
— Это кто же?
— Лакей покойного. Он все его шашни знал!
— Гм, — произнес редактор.
Силин продолжал:
— Интервью с Лушкой. Горничная Захаровых. Наконец, с защитником и прокурором! И отчеты из зала суда.
Редактором овладело оптимистическое настроение. Он закивал головою.
— Что же, валяйте! Жарьте, черт возьми! — произнес он, одушевляясь. — Мы задушим «Газету». Фельетон Долинина произвел вчера фурор. Триста нумеров продали лишних. Вы читали?
Силин махнул рукою.
— Он мне на просмотр давал. Перечти, говорит, и черкни, если что я лишнего махнул.
