<p>Карло Шефер</p><p>Кельтский круг</p>Посвящается Дорит и Робби
В своем втором романе о старшем гаупткомиссаре Иоганнесе Тойере автор, пользуясь возможностью, выражает благодарность полиции Гейдельберга, директору полиции, прокуратуре. Все упомянутые в первом романе лица, которые могли бы почувствовать себя уязвленными, сумели отделить вымысел от действительности и отреагировали с благородством — то есть никак.
Тех же, кому несвойственна подобная сдержанность, автор хочет заверить, что в этих двух романах все живые существа, все имена, профессии, болезни и поступки — плоды авторского вымысла и что всякое сходство с реальными событиями или лицами (даже собаками) носит чисто случайный характер.
К. Ш., май 2003
Способностью к перевоплощению он был наделен в избытке. Он всегда старался отыскать в другом человеке свои черты, как бы влезал в его оболочку, смотрел его глазами, слышал его голос, словно свой собственный, родной и близкий. Как будто он сам говорил этим голосом.
Зато когда он что-то произносил, пытаясь оставаться самим собой, выходило не так удачно. Он чуть-чуть неточно передавал смысл, и это мучило его до судорог. Собственное слово, сказанное с тем, чтобы отгородиться от собеседника, наоборот, выдавало именно то, что он пытался скрыть, — во всяком случае, он всегда этого опасался.
Когда он кого-то ненавидел — а ненавидел он многих, — ему, как правило, не удавался дружеский тон и уже в его приветствии сквозило откровенное презрение. Если же он кому-то симпатизировал — такое тоже случалось, — его слова звучали сентиментально, слащаво, казались наивными и подобострастными.
Но вот если он входил в образ другого человека, ввинчивался в чужую оболочку, таких досадных неприятностей уже не происходило. Тогда его речь текла легко, точно расставлялись акценты, паузы обретали многозначительность, брошенные невзначай сентенции блистали остроумием. Короче, он бывал самим собой только тогда, когда им не был.
В общем, с другими людьми его соединяла ложь — это он знал наверняка. Ложь, что может сравниться с ложью? Фразу, стремящуюся быть правдивой, можно интерпретировать по-разному, перемалывать ее смысл, раскладывать на составляющие ее слова. Зато ложь всегда только сама ложь, больше ничего.
Насчет того, как относятся к правде другие, он мог и ошибаться, — но ничто не связывало его с миром крепче, чем ложь, и это факт.
Давным-давно, в доисторические времена, еще ребенком, он придумал мальчика по имени Лоран. Мальчика, которого он представлял себе всякий раз по-иному, в разных городах, в постоянно меняющихся ситуациях. Вымышленный образ держался лишь на имени, но этого оказалось достаточно, чтобы даже видеть Лорана во сне — маленького, плохо одетого, с дерзким взглядом зеленых глаз из-под копны всклокоченных волос.
В дверь позвонили. Вошла она.
— Это с вами мы говорили по телефону?
