— Пропустите, — сказала стражникам, — у меня там родители в свидетелях. Оба. Папа как врач, а мама просто очень важный и хороший человек. А важным и хорошим людям нужно кушать.
— Нельзя, — сказал стражник, — иначе процесс придется остановить.
— Нужно. У папы желудок больной. Он сам говорил.
Анна улыбнулась. Многие улыбнулись. Это было главное — не скрываться, не высовываться. Отвыкла, отвыкла. Да никогда и не была как все. С пеленок знала, что ведьма. Вот теперь и приходится все делать так — чтобы само собой, чтобы без притворства. Именно для этого нужен ребенок… Если бы Тристан не сбежал к Немайн, если бы Бриана не принялась за обход пациентов — Анна не посмела бы обронить невзначай пару слов, так чтобы Альма услышала. Могло не сработать. Но — получилось. И оставалась надежда на долгий, на выворот души, разговор с епископом Теодором. После которого ирландец признал Анну не совсем пропащей.
Из дверей осторожно выглянул другой стражник.
— Спертый там внутри воздух, — сообщил, — так что сэр Таред отпустил меня продышаться на минутку. А я и говорить-то не умею. Одно скажу — если протоколист пишет это не дословно, а казенно — гореть ему в аду. Сида наша, конечно, подарочек еще тот. Но римский епископ… Кремень человек! В общем — свидетели выйдут — их и мучайте, а я говорить не мастак. Больной желудок, говоришь? Ну ладно. Переживет сицилиец, если при нем твои родители пожуют. Заходи. А мене пора обратно на пост.
Ну вот, началось. А чем закончится?
Когда Клирик вступил в витражные лучи, пришло ощущение, что сон не ушел до конца, и все вот это происходит хотя и с ним, но не совсем на самом деле. Стало легко и радостно, как будто он играл в очень хорошую ролевую игру. Что попишешь — любил он романскую и готическую архитектуру. Еще с политеха. А дневную церковь глазами сиды еще не видел. Яркий дневной свет, из-за которого на улице приходилось даже брови насупливать, который через веки пробивался яростной красной пеленой, пройдя сквозь цветное и самую малость мутноватое стекло стал ощутимо мягким и нежным. Об этот свет хотелось ласкать глаза, как кожу о соболий мех.
Епископ Теодор оказался одним из свидетелей. Под которыми в юстиниановом кодексе понимались не только те, кого собирались опросить, но и достойные уважения люди, которые должны подтвердить, что суд проведен в честно и правильно. Разумная мера во времена, когда и одного грамотного человека на сотню найти нелегко. Он заметил блаженное состояние Немайн одним из первых. Прищурился, словно пытался рассмотреть что-то выше ее головы. Остальные просто любовались. Казалось, ангельская природа сиды вот-вот окончательно вырвется наружу. И неприятное разбирательство станет нелепым и ненужным…
— Такого уродства я еще не видел!
Клирик опустил взгляд с хрустальных высей райского небосвода. Рядом галкой суетился человечек с бровями домиком и быстрыми птичьими глазками. Окончательно сходство с птицей придавали огромные ярко-красные ступни в грубых сандалиях. С утра было холодно. Но даже на этого гуся приходилось смотреть снизу вверх! Епископ Теодор шумно и возмущенно выдохнул. Римлянин — который оказался сицилийским греком — зачем-то позволил одному из своих грачей сломать ситуацию. Свет на лице сиды погас. Лицо судьи оставалось каменным. Впрочем, на любой камень найдется резчик, и даже алмаз точат другим алмазом. Немайн на глазах превращалась в кусок мрамора… Нет, даже льда!
— Прошу занести факт беспочвенного оскорбления подсудимой служителем суда в протокол, — словно скрип сжимаемых перед вскрытием реки льдин. Разумеется, по-латински. Камень разлепил губы в ответ.
— Брат Фома всего лишь констатирует факт и выражает изумление.
— Извольте занести. Делопроизводство при судебном заседании, к сведению высокого суда, является не колдовским ритуалом, но средством обеспечения справедливости. И ведется для того, чтобы, после должного рассмотрения бумаг, неправедный судья подвергся каре. Я настаиваю на том, чтобы в бумагах суда было отмечено, что, по меркам моего народа, я не имею физических недостатков, достойных упоминания. Беспочвенное оскорбление подсудимой — отличное начало поиска справедливости, не правда ли? Также, высокий суд, я желаю объявить, что я та, кого вы ждете. Доброго дня и здоровья желать не буду, на первое не надеюсь, второе меня сейчас не заботит. Кстати вот.
