Вам может показаться, что вы слышали все истории о запретной любви. Но вы ещё не слышали нашу. Хендрикс Кэннон Коул — испорченный, чертовски сексуальный бывший морской пехотинец. Он также мой сводный брат. Я кантри-певица, находящаяся в центре внимания. Наша история сложна. Раньше я его ненавидела. Затем я полюбила его. Затем я снова возненавидела его. Когда он поступил на службу в морскую пехоту пять лет назад, я думала, что он ушёл навсегда. Теперь он вернулся. Мне есть что терять. У него ничего не осталось. Накал между нами просто взрывной. И мы оба можем в конечном итоге обжечься.
? Переводчик:
? Редактор:
? Обложка:
Глава 1
— Что это, вмешательство?
Я перевожу взгляд с одного лица на другое, они вчетвером выстроились по другую сторону стола для совещаний, как члены жюри, готовые вынести свой вердикт. Я шучу насчёт вмешательства, но шутка не удалась, и на какую-то долю секунды я думаю, что это действительно может быть правдой. Но этого не может быть. Я редко пью и даже никогда не пробовала наркотики — я имею в виду, конечно, пару затяжек косяка несколько лет назад, но это вряд ли считается — так что это никак не может быть реальным вмешательством, верно?
— Я не понимаю.
Моя мать смотрит на меня прищуренными глазами, её ладонь лежит на руке моего отчима.
— В твоём контракте есть пункт о морали, Эддисон, — говорит она, её челюсти сжаты, а голос напряжён.
Пункт о морали.
— Так ты устраиваешь мне засаду?
Мужчина в костюме прочищает горло, прежде чем пододвинуть ко мне через стол пачку бумаг. Очевидно, это кто-то из звукозаписывающего лейбла, но я его не узнаю, что не заставляет меня чувствовать себя лучше от этой встречи. Его явно послали сделать грязную работу — убедиться, что я соответствую тому, чего хочет лейбл.
— Боюсь, вы связаны условиями вашего контракта, — произносит он, — и это включает в себя ваше публичное поведение. Мы подписали контракт с замечательной кантри-певицей, образцом для подражания для молодых девушек. Той, кто олицетворяет семейные ценности. Не той, кто танцует тверк в клубе в два часа ночи.
— Но я не занималась тверкингом…
— Выпивка и вечеринки, — говорит он. — Такое поведение ни о чём не говорит?
— Вряд ли это незаконно.
Я опускаю тот вопиющий факт, что на самом деле я не пила, не употребляла наркотики и вообще не делала ничего скандального. Я была с людьми в клубе, которые занимались подобными вещами, и это, по-видимому, всё, что имеет значение. Не дай Бог мне немного повеселиться в зрелом возрасте двадцати двух лет.
— Законное поведение — это одно, а незаконные наркотики — совсем другое, — говорит моя мама. — Тебе следовало бы лучше знать. Если кто-то из твоих так называемых
— А потом есть это.
Мой отчим пододвигает мне через стол экземпляр газеты, одаривая меня взглядом, от которого определённо разит неодобрением. Мой отчим — самый замкнутый человек, которого я когда-либо встречала, из тех, кто одним движением брови может передать больше, чем большинство родителей могут сообщить за целую лекцию. Он армейский полковник в отставке, который руководит частной охранной фирмой для знаменитостей, и я один из его клиентов. Моя мать познакомилась с ним семь лет назад во время одного из моих турне, а остальное, как говорится, стало историей.
Я опускаю взгляд на страницу, ожидая, что заголовок будет как-то связан с моим парнем, моим бывшим парнем, после вчерашнего фиаско, и выходками его друзей в клубе прошлой ночью. Но это не так. Вместо этого там написано, что
По крайней мере, они правильно разобрались в отношениях с бойфрендом. Это определённо на мели. Чёрт возьми, это уже кораблекрушение. Этот заголовок касается совершенно другого скандала. Конечно, это не рассказывает вам остальную часть истории, которая заключается в том, что мне пришлось оттолкнуть от себя парня на вечеринке три дня назад. Статью действительно следовало бы прочитать так:
Я даже не пытаюсь объяснить, потому что мои родители никогда бы мне не поверили. Моя мать думает, что я соплячка избалованная деньгами и славой. Может, я и немного нахалка, но я не избалована этой жизнью. На самом деле всё с точностью до наоборот. Я измотана ею. Я должна быть на вершине счастья, имея за плечами три платиновых альбома и премию «Грэмми». Но в двадцать два я не должна чувствовать себя такой чертовски старой, такой чертовски усталой. У меня должен быть огонь в животе.
Так что, я думаю, усталость — это причина, по которой я ничего не говорю. Вместо этого сижу и свирепо смотрю на них, ожидая их вердикта. Я прокручиваю варианты в своей голове. Реабилитационный центр? Куда-нибудь съездить? Я принесу
Мой отчим наконец нарушает молчание.
