А потом Амзель уехал в Индию. Так же внезапно, как и всё, что он, человек не очень предсказуемый и не очень оседлый, делал. Я люблю таких. Они не собирают сокровищ на земле, где моль и ржа, где подкапывают и крадут воры. (Велосипед сокровищем не считается.) И поэтому могут себе позволить сосредоточиться в жизни на чём-то главном.
С фрау Герман мы, как я уже говорил, дружим. Она в хорошей форме. И свой велосипед я берегу от дождя, это само собой.
Бог взял немного земного праха и сделал из него Анди в конце последней войны, когда англичане сожгли Гамбург. Анди ещё помнит пустыню на месте Верхней Гавани, где стоял дом родителей, и редкие зубья уцелевших домов на улице Садовников в Аймсбюттеле, где жили добрые родственники.
Анди рос, руины разбирали или присыпали землёй, чтобы разбить парки. Улицам и площадям давали новые имена. Новые имена брали себе люди. И сам Анди придумывал в детстве имена морским кораблям, небесным самолетам и полевым тракторам. Имена были такие: Соломон, Ровоам, Аса, Езекия, Амон.
Анди не любил солдат и пообещал Богу уйти в Святую землю, если тот избавит его от призыва в армию. И когда Анди исполнилось восемнадцать, Бог ввёл в ФРГ альтернативную гражданскую службу. Анди, правда, пришлось доказывать, что у него коммунистические убеждения, такой был порядок. Всем, у кого были другие убеждения, давали в руки оружие.
Анди ухаживал за инвалидами войны и начал их урывками рисовать. Сначала он пытался как можно точнее передавать выражения их лиц, но быстро накопил столько страдания, что постепенно стал смазывать рисунки, а потом и вовсе изображать людей в виде цветных пятен.
Через полтора года Анди записался на курс рисунка, но бросил и уехал в Эрец-Исраэль. Анди стал работал в кибуце Эйн-Геди. В последние времена стоило жить именно там, где в Мертвое море впадает чёрный Кедрон — чтобы получше рассмотреть Страшный суд, когда он начнется. Что это произойдет вот-вот и где-то поблизости, сомнений не оставалось.
Но кончился Карибский кризис и ещё несколько кризисов, прошло пять лет. Ни рабби, ни православные монахи в соседнем монастыре, ни старый лютеранский пастор, с которым Анди переписывался все эти годы, больше не видели тревожных знаков. В мире вообще творилось что-то странное. В кинозале кибуца показали «Желтую подводную лодку», и Анди кольнуло чувство, что он теряет время. Он вернулся в Гамбург и поступил на искусствоведение и философию.
В эту прекрасную пору европейского образования семинары выбирались и посещались по настроению. Клаузуры и экзамены принимались в свободной форме. Университетская жизнь концентрировалась в кафе, клубах и дискуссионных клубах, комитетах по улучшению мира, кружках медитации и т. п. Не говоря о всём том, что происходило каждый день под открытым небом.
Анди, как и все остальные, требовал больше свободы и демократии, меньше государства и полиции. Жил в тесном углу снятой на восьмерых квартиры неподалеку от кампуса. Выращивал на подоконнике коноплю, читал Маркса и Ульрику Майнхоф. Лишь в одном он отличался от других, счастливых и шумных, проповедующих революцию и новое сознание. Анди не был ханжой, не стыдился наготы, но не знал плотского соития. Почему-то ему делалось очень страшно от мысли о чём-то подобном. И даже рукоблудия Анди не знал.
Он продолжал рисовать людей в виде цветных пятен. Свои работы дарил философскому кафе или в бар «Пони» на Борнплатц, которую позже переименуют в площадь Сальвадора Альенде. У Анди появились единомышленники.
Война Судного дня разразилась, когда Анди числился в университете уже на десятом или одиннадцатом семестре, но ещё не слишком далеко продвинулся в учебе. Анди вдруг показалось, что он слышит голоса, укоряющие его за то, что предал Святую землю. Он мгновенно убедил четырех друзей-художников ехать в Израиль. Они собрали денег и с приключениями добрались в Эйн-Геди. В день, оказавшийся последним днем войны, им разрешили основать там международную колонию художников.
Анди не боялся трудностей. К тому же он знал все местные плоды, деревья и полевые травы. Но солнце Мёртвого моря — совсем не солнце Италии, другие художники быстро разочаровались и уехали. Анди поначалу не хотел возвращаться, но не протянул среди людей с пыльными лицами больше нескольких месяцев. В кибуце ничего не происходило.
Когда Анди вернулся в Гамбург и восстановился в университете, его снова стали преследовать голоса. На шестнадцатом семестре Анди начал писать магистерскую, в которой размышлял о религиозной подоплеке учения Кандинского о цвете и форме. Она осталась неоконченной. Анди всё чаще рассказывал о голосах, а однажды забаррикадировался в своей комнате. Он отказался от пищи, воды и речи. Соседи узнали об этом из его записки.
Анди стали лечить. Его одели в белое и увезли в белый дом среди зеленых полей — психиатрическую лечебницу Тётензен.
Тогда даже Бог наконец заметил, что Анди нехорошо быть одному. И сотворил ему помощника, какого смог. Только не стал его сразу являть в Гамбурге.
