И от счастья, если можно,
Сердцу нужно отдохнуть.
И хоть ночь — пора влюбленных,
И вернуться день спешит, —
Этих встреч уединенных
Лунный свет не возвратит.
* * *
Приди с полотен фра Филиппо
В мой дом, где пол не подметён,
Где на столе бумаги кипа,
Будильник, лампа, телефон.
Тревожным взглядом флорентинки
Окинь мой немудреный быт,
Заметь на клавишах машинки
Чужой, славянский алфавит,
Носок в пыли под табуретом,
Бутылку с клеем на шкафу,
Тетрадь с неизданным поэтом,
Где кто-то отчеркнул строфу...
Нет, я судьбою не обижен!
Пишу статьи, дружу с людьми.
Порой мне голос музы слышен.
Я счастлив, чёрт меня возьми!
Зачем же, улучив минуту,
В своей квартире, взаперти,
Душой, ревнующей к уюту,
Я говорю тебе: приди?
* * *
Полная млечною брагою
С неба до самого дна,
Над Ленинградом и Прагою
Ночь возвышалась одна.
Своды её кафедральные
Стали до самой луны —
Вот и слезинки модальные
Вовсе уже не видны.
Старых созвездий миндалины,
Сакроментальный, ничей
Сумрачный свет, опечаленный
Готикой пражских ночей...
Мне послабленья не дали бы
Пражских ночей купола —
Милая, вот моё алиби:
Ты в Ленинграде была.
* * *
В Праге дождик моросит.
Косо облако висит,
Сеет воду, точно сито,
На собор святого Вита —
Дескать, стыдно, не умыт.
Семенит по мостовой,
Листья в Страгове полощет.
Моет Вацлавскую площадь;
С крыш срываясь, как живой,
Метит в реку головой.
Тараторит деловито:
— Вроде всё уже умыто:
Крыши, паперти, кресты,
Переулки и мосты,
И деревья, и кусты.
Сполосну ещё для виду
Купола известным тут
Николаю, Иржи, Виту...
Не почтите за обиду!
Я всего на пять минут.
Тесная улочка старенькой Праги.
Тихие старцы на лавочках спят.
Ветошь, лохмотья, халаты до пят.
Можно подумать, собрались бродяги.
Днём это жалкие старые скряги.
Ночью они — оккультисты и маги.
Если не трус, загляни сюда ночью.
Жуткие вещи творятся на ней:
Шепоты, стуки, мерцанье огней,
Нечести, ереси, тьмы средоточье,
Едкого сумрака дымные клочья —
Всё это можешь увидеть воочью!
Старец в парче, перед старцем треножник,
Тигли, штативы, реторты, весы,
Циркуль, пинцет, водяные часы
Будто собрал для этюда художник...
Прямо на противне, точно творожник,
Золото стряпает старый безбожник.
В ларь собирает готовые слитки,
К горну подходит, трусит порошки,
Льёт элексиры в ночные горшки.
Вижу, в руке его жемчуга нитки,
Вот и алмаз, чародей не в убытке...
Делает мету в папирусном свитке.
Утром опять, подобру-поздорову
Кончив работу, алхимики спят.
Те же лохмотья, халаты до пят.
В домиках, полных тумана сырого,
Кашляют, шеи набычив багрово,
Тайные слуги Рудольфа Второго.
Часовня велика: простой двускатный свод,
Обширный тихий зал — твоя обитель, муза, —
Такая тишина, что кажется: вот-вот
Послышатся шаги магистра Яна Гуса.
С подсвечником в руке он зал пересечет,
Посмотрит в темноту спокойно и устало,
Приблизится к стене и, осветив проход,
Растает в глубине восточного портала.
В каморке у себя он пишет допоздна.
Скрипит его перо, поет сверчок запечный.
Гладит к нему в окно кусочек неба млечный.
Такая высота, такая тишина...
* * *
Я перелистываю дневники свои.
Как мне жилось тогда, в те дни и ночи,
Что с ним она была? Но между строчек
Лишь только вздох один. От службы до семьи
Детали все на месте, дальше — прочерк.
Ни листопада, ни набухших почек.
О ревность поздняя! Мелькают даты.
Быть может, этот день? быть может, эта ночь?
И с глупой преданностью на меня, точь-в-точь
Как псы, страницы смотрят виновато.
Мне видится она. Гоню виденье прочь,
Воображение не в силах превозмочь.
* * *
Уходит вечер, ночь видна —
И смерть приблизилась на сутки.
Так эта истина ясна,
Что стоит невесёлой шутки.
На сутки раньше пустота
Разучит ссориться, влюбляться.
Так эта истина проста,
Что ею впору умиляться.
Я эту истину приму,
Как дочку: на руки спросонок —
Пускай подумает ребёнок,
Что легче сделалось ему.
* * *
Печаль придумана умно.
Надежней не бывает грима:
Блаженство неисповедимо,
Его не сглазить мудрено.
Печаль придумана затем,
Что радость ищет оболочку —
И боль, упрятанная в строчку,
Уже не слышится совсем.
От счастья делается жаль —
Признаться ли? — себя, и только.
Горчит откушенная долька,
Горчит любовь, сладка печаль.
Смотрите, нищенок отряд
В печали деловой, —
Осины вытянулись в ряд
С поникшей головой,
И две троллейбусных струны
Колеблются слегка,
И воедино сведены
Над ними облака.
Осенний, охристый, большой
Кленовый лист дрожит
Над головою, а другой
Медлительно кружит.
Вздохни — и ясный детский альт
В ответ подстереги,
И лист со звоном на асфальт
Ложится у ноги.
В прожилках выступила кровь —
Холодная, ничья,
Никчёмная, как та любовь
Последняя моя.
* * *
Когда она смеётся,
Мне глаз не отвести...
Когда она смеётся,
Её сердечко бьётся —
Оно не просто бьётся,
А просит: отпусти!
Когда она смеётся,
Похоже, что при всех
Хрусталь тончайший бьётся
На счастье без помех.
И даже нет, не бьётся:
