* * *
О, не за тем ведь, чтобы печаль
Мною владела так вдохновенно,
Светятся звезды, близится даль,
Катятся воды, всё неизменно!
Может, и правда — наоборот:
Проистекают из-за печали
Мерные всхлипы медленных вод,
Круговорот моросящей дали?
Счастье бесплодно, сердца не жаль!
Лёгкое горе, быстрая серна,
Взвейся смелее! Здравствуй, печаль!
Ты путеводна, четырехмерна.
* * *
Ну да, это счастье.
Как хочешь, его назови —
Чернильною властью,
Болезненной тенью любви.
Болезненной тенью
Оно и приходит ко мне.
Так внятен растенью
Кусочек пространства в окне.
Им бредит дальтоник,
Глаза в бесконечность вперя,
Когда подоконник
Оближет сырая заря.
Слова, улетучась,
Прозрачным оставят вино.
Светла моя участь.
Ее возмутить мудрено.
В окошке, нежная голубка,
Сияет звездочка в углу.
Белеет месяца скорлупка
Сквозь новорожденную мглу.
Седеет день, густеет иней,
Столетье снежное пришло —
И сколько мягких, нежных линий
В себя вобрало, навело!
И воздух так глубок и звонок...
Качаясь зябко, чуть дыша,
Как вылупившимся цыпленок,
Земля пушиста, хороша!
* * *
Проносится люггер голландский
На фоне дворца и реки,
Пернатою тенью гигантской
Срываясь с воздетой руки —
И сумрак полдневный распорот
Иглой в повороте крутом,
К этот немыслимый город
Лежит у него за бортом.
* * *
Чернофигурная весна.
Чернеют кроны, неодеты.
Громада воздуха ясна
И обещанием согрета.
Мне дорог этот чёрный день
С брожением в набухшем теле,
Дерев творительная лень,
Домов сырые акварели.
Валов черноморских круженье —
Горгиппия! Древний подвох.
Анапа, ты знала крушенья
И кровосмешенья эпох.
Под этой землей виноватой
Хранила такие века,
Пока до удара лопатой
Молчали твои берега!
За мысом, в старинных просторах
Мерещится бег кораблей,
В аттических трюмах которых
Пшеница уходит в Пирей.
В порту не пустуют причалы.
На рынке разложен товар,
Во всю голосят зазывалы —
Купцы из Афин и Мегар...
Осталась шершавая кладка,
Кусочек соленой земли,
Пространства и времени складка...
Ее раскопали, нашли.
Пригубить прохладное время,
Робея, спускаемся вниз
Под стену — и сумрак над всеми
Двухтысячелетний повис...
* * *
Принц Гамлет в комнате моей...
Откладывает день
На тощий коврик у дверей
Его кривую тень.
Рассвет, разбередивший хлам
И ворохи бумаг,
Еще таится по углам,
Еще пылится здесь и там
В развернутых томах —
Уже разбавленный, впотьмах,
С простудой пополам.
Где зябко свернута постель,
Неубранная мной,
Теки, дневная канитель,
Небитый час дневной,
Глотай былого мутный хмель
С холодной желтизной!
1
Певец печальных вод, любовник Прозерпины!
Когда уронит ночь прозрачный холодок,
Оставь и мне в ковше микенской глины
Соленой нежности глоток.
2
Когда, любовник Прозерпины,
Ты лицезрел печальные поля,
И злому солнцу подставляла спину
Моя несчастная земля;
Завидя скорый гнев обманутого мужа,
Тебя под сень дубрав подруга позвала...
Но не летейская — людская стужа
Тебя ждала.
* * *
Медленного времени следы
На лице твоем запечатлелись,
Будто долго в зеркало воды,
Наклоняясь, вглядывалась ты,
Но глаза твои не нагляделись...
Та неизяснимая печать,
Что душевным опытом зовется
И сердца умеет различать,
Шепчет: вот бы снова всё начать —
А судьба скупа, не улыбнется.
Чем изводился Лев Толстой
От этой музыки густой,
Взрослея, лучше понимаю.
Какой привязчивый финал...
С меня довольно, я устал,
Конец. Я рычажок снимаю.
Меж тем у зеркала она,
Ещё пространствами полна,
С расчёской возится в прихожей.
Лаванды запах, холодок,
Прощальный взгляд, немой упрек,
И я с моей вчерашней ношей.
* * *
Я правильно сделал, родившись на свет
В мою непроглядную пору —
Хоть нет ей названья, как имени нет
Слепца обокравшему вору.
А вам, предстоящим, отвага важна,
И некуда вам торопиться...
Но проповедь эта затем и нужна,
Чтоб вы поспешили родиться.
* * *
Я помню, минуты густели,
Тянулись, сливались в одно,
Глаза ее страшно пустели,
Зрачки уходили на дно.
Но вечер за дверью балконной,
Стекла запотевший провал,
Растаял в горячке бессонной,
Повыспросил всё, миновал.
И вот, в коридорах филфака,
Она, в окруженьи подруг,
Спешит, зачерпнув полумрака,
И взгляды встречаются вдруг.
Откликнется мне односложно,
Кивнет, промелькнула, прошла.
Поверить никак невозможно,
Что это она и была.
Психея, живая частица
Любви, вдохновенья, житья,
Летит, упорхнувшая птица,
Обида и тайна моя.
И я, неудачник, зануда,
Мальчишка, слюнтяй, идиот,
Гляжу, провожая как чудо,
Стремительный этот полёт,
Где всё в этом облике нежном,
Ребяческом этом кивке
Зачёркнуто взрослым, небрежным,
Шальным завитком на виске.
* * *
Что бежать без оглядки
От любви? Тем верней
На вагонной площадке
Обомрёшь перед ней.
Мановеньем кошмара
За квадратом стекла
Ночь, как ворон Эдгара,
Распростерла крыла.
— Ворон, взяв в твоих криках
Сокровенную ложь,
Врут колёса на стыках:
