— Прекрасно! Но предупреждаю вас: не думайте, что вы будете полностью самостоятельны в своих действиях. На каждый хитрый финт вы получите удар насмерть. Не сочтите это за пустую угрозу! — Керенский усмехнулся и улыбнулся гаденькой улыбочкой, которую неоднократно репетировал перед зеркалом.
Юскевич слегка побледнел. А потом махнул рукой.
— Да отошло уже всё, готов я, деваться-то и некуда, а у вас власть.
— Прекрасно. Надзиратель! Освободить и отпустить на все четыре стороны. Бумаги я подпишу.
Вошедший надзиратель кивнул головой и, забрав бывшего заключенного, увёл его с собой.
— Предаст, сука! — подумал Керенский про себя. Но не сейчас, позже. Главное, вовремя об этом узнать. Впрочем, выбор был изначально не богат. Не богат, — снова повторил он еле слышно вслух и погрузился в тягостные размышления.
В дверь комнаты постучали.
— Войдите!
— Господин министр, доктор Дубровин, заключённый Трубецкого бастиона, доставлен к вам конвоем.
— Прекрасно, заводите.
Через пару минут в комнату завели усталого и сгорбившегося человека, с изможденным лицом, обрамлённым чеховской бородкой и усами. Тёмное от грязи и недосыпа, оно было покрыто сетью ранних морщин от перенесённых испытаний.
Керенский взял в руки личное дело и громко прочитал вслух.
— Александр Иванович Дубровин, основатель и глава «Союза Русского народа»?
— Да, — коротко ответствовал доктор.
— Вы врач? Детский врач?
— Да, я имею частную практику.
— А почему вы тогда в тюрьме, если вы врач?
— Потому что меня туда посадила буржуазная революция, — устало ответил Дубровин, не удивляясь глупым вопросам Керенского.
— А за что она вас туда посадила?
— А я не знаю. За то, что я монархист, видимо. Но не только, — с горечью произнёс Дубровин.
Он внезапно поднял голову и голосом, дрожащим от слабости, но полным истовой веры, стал говорить.
— А также за то, что я патриот России и русофил. Мне приписывают национализм, но в чём он отличается от патриотизма? Разве я против инородцев? Разве я считаю, что русские лучше их или пропагандирую это? Я осудил еврейские погромы. Об этом напечатали в нашей газете «Гроза», а также в других печатных изданиях. Русские никогда не притесняли другие народы, они все сохранили свою численность. Вспомните англосаксов и немцев, вспомните испанцев и французов. Разве они также относились к покорённым народам, как и мы?
Почти все народы и народности, населяющие Российскую империю, освобождены от воинской повинности. Только добровольцы из их числа воюют бок об бок с русскими солдатами на фронтах. Возможно, не все они имеют сейчас равные права, но разве мы против этого? А что сейчас? А сейчас по улицам Петрограда нельзя пройти с плакатом «За Россию!», «За Родину и Отечество!», «За русский народ!». Сейчас приветствуются только лозунги: «Даёшь революцию!», «Даёшь свободу!» и «Даёшь интернационал!»
Россия никому не нужна и, в первую очередь, своему народу. Как мы до этого докатились, я не понимаю? Как можно было прийти к этому? Каждый сам по себе. Моя хата с краю, ничего не знаю.
Монархисты передрались между собой, союза правых партий больше нет, они уничтожены и, главным образом, благодаря Пуришкевичу, этому воистину мерзкому типу и двуличному предателю. Стыд и позор нам! Стыд и позор! Что происходит? Фабриканты жаждут новой власти, смысла которой не понимают и сами. Крестьяне — земли, рабочие — хорошей жизни. Солдаты и матросы — демобилизации и анархии. Всяк тянет к себе, совершенно не думая о других. Даже церковь не понимает, что происходит и что будет дальше, она тоже решила либеральничать.
Алекс Керенский сначала спокойно, а потом всё с больше возрастающим удивлением слушал откровенный и яростный спич лидера монархистов, искренне верящего в свои слова и говорящего правду. А Дубровин, уже не обращая никакого внимания на Керенского, изливал в пустое пространство комнаты для допросов свою израненную душу.
— О! Я вполне понял, как ничтожны, бездарны и бессильны наши общественные деятели и политики, наши имена и авторитеты. Они ничего не понимают, как не понимали до сих пор и ничему не научились. Ведёшь с кем-нибудь переговоры и не понимаешь, кто он: деятель или пустое место. Россия погибла, наступило время ига. Неизвестно, сколько продлится это время. И это иго будет горше татарского! — Дубровин снова сгорбился на табурете и закрыл руками голову.
Керенский очнулся, слова лицемерной поддержки сами собой вырвались у него изо рта.
— Не надо так драматизировать ситуацию. Революция победила, но для вас не всё ещё потеряно.
— Что вы имеете в виду, и почему вы, ВЫ говорите мне такие слова. Что не потеряно, ничего не осталось, один пепел.
— А я не тот человек, за которого себя выдаю. Я совершенно другой человек и вы даже не представляете насколько. Я совершенно не тот человек, о котором вы слышали и которого знали издалека.
— Вы лжёте!
— Не отрицаю, но даже в море лжи всегда найдётся небольшая песчинка правды. Я не хочу вас разочаровывать. Напишите список ваших соратников, кто заключён в тюрьме, и я всех выпущу, в том числе и вас.
— Я вам не верю! Они все погибнут! Вы их расстреляете!
