— А какое тут метро ближайшее?
— Приказываю тебе… Не смей ссать в алтарь!!!
— Сука, это сто пудняк Алтуфьево… Был же косарь…
Ничего не помогало. Настоятель засунул кляп обратно и громко произнёс в пол:
— Звёздочка-шесть-шесть-шесть-решётка!!!
— Да. — Громко произнёс Сам за спиной настоятеля.
Храмовник обернулся, почтительно поджав хвост.
— Вашество… Я адски извиняюсь… Что в такую рань… Но тут…
— Вижу. Реверс. — Сам расстегнул огненный китель, присел перед Давыдовым на корточки, взял за подбородок, повертел туда-сюда, поглядел задумчиво козлиными глазками. Достал кляп.
— А-а-а-а, я по-о-о-онял… — Зашипел человековатый. — Пиндосы! Жидомасоны! Сука, ща пацаны приедут, спортсмены! Если не долганёте мне десять баксов на «Убер» до Китай-Города, они вас всех…
Кляп вернулся в ротовую полость.
— Мда. Феерический долбень. — Проурчал Сам. — Я иногда папу не понимаю. Зачем он их таких делает? Это ж как Бетховену «Одиночество-сволочь» написать. Ну, то есть какое-то помутнение должно наступить. Или маразм. Короче, тут, настоятель, нужна Книга.
— Какая книга?
— Книга Изгнаний. — В когтистой лапе Самого появилась толстый фолиант. — Хорошая вещь. Дам тебе потом на время, отксеришь. Только не забудь не вернуть, не то похвалю. Ладно, начнём…
Сам встал перед одержимым на колено, послюнявил коготь, зашуршал страницами.
— Где-то тут… А, вот оно.
— Что «оно», Гнилейший?
— Молитва Постановления. Должно получиться.
Сам прокашлялся, облизнул губы раздвоенными языками. И громким, заунывным женским голосом с эхом, размноженным сводами храма, принялся изгонять человека:
— «…Руководствуясь статьёй 81 Семейного кодекса Российской Федерации, статьями 121–128 ГПК РФ, мировой суд постановил: взыскать алименты в размере одной четвертой части всех видов заработка, начиная с сегодняшнего дня и до наступления совершеннолетия…»
Одержимый изогнулся дугой и взвыл.
«…а также госпошлину в доход государства в размере…»
Кляп вылетел из пасти человековатого беса. Аскадил непонимающе уставился черными миндалинами на Самого.
— Ваша Инфернальность…?!
— Это чудо! — Вскинув клешни в пол, возопил настоятель.
— А то. — Ответил Сам, поднимаясь.
— И он больше не вернётся в Ад?
— Не то что в Ад. Он скорее всего не вернётся даже в Россию. Такие никогда не возвращаются.
— Ыыыыээээээээ… а! — Громко зевнул Спицын, при этом по-кошачьи высунув язык — так зевается намного вкуснее — и открыл глаза. Ничегошеньки за время спицынской сиесты в тени дуба не изменилось. Перед ним расстилался всё тот же пейзаж: бескрайнее золотое море поспевшей ржи, прорезанное пыльной косой двухколейного тракта. Спицыну казалось, что он видит всё это сто лет. Отодрав от губы прикипевшую соломинку, Спицын встал и огляделся в поисках дуба, под которым он ещё не спал. Ну так, чтоб внести хоть какое-то разнообразие. Поиск результата не дал — Спицын дрых под всеми и по нескольку раз.
— Ыыыыээ… О! — Спицын замер с открытым ртом, таращась на солнце.
Вместо светила на него смотрела незнакомая женщина. Она… Сказать, что красивая — ничего не сказать. Угли чёрных глаз, чуть надменно смотрящих свысока, прожигали до костей. Она была из какого-то другого, высшего мира. Где довольно прохладно, судя по выступившему румянцу на её белых округлых щеках.
Спицын зажмурился, и снова разлепил глаза. Сверху на него безлико смотрело палящее солнце. Связав видение с тепловым ударом вкупе с отсутствием в своей жизни реальной женщины, Спицын успокоился и пошёл домой.
Ночью Спицын спал плохо. Незнакомка не выходила у него из головы. Она смотрела на него, даже когда он закрывал глаза, и наотрез отказывалась уступить место какому-нибудь сну типа полётов над ржаным полем или катящегося по тому же полю огромному чёрному шару, от которого ватноногий Спицын обычно убегал. К утру Спицын сдался и признал, что влюбился в незнакомку без памяти. Влюблённость и ночная духота разжижили спицынский мозг закоренелого материалиста, и он поверил в Знак. В ужасе от самого себя Спицын надел новую рубаху, присобачил к сапогам новые каблуки, засунул в суму краюху хлеба и дезодорант и двинулся в путь.
— Куда это ты чапаешь? — Спросили его друзья, сидящие под дубами.
— Понятия не имею. Это вообще не я иду. Это какой-то другой, полоумный Спицын. — Ответила им маленькая часть нормального Спицына и ступила на уходящий за горизонт тракт…
…К вечеру рожь наконец закончилась. Дорога ныряла в сосновый бор, и Спицын, заночевав в стоге, вошёл в лесную прохладу на следующее утро. Сойдя с тропы по маленькому, Спицын заблудился и нарвался на медвежье семейство, изучающее поваленное дерево на предмет вкусных личинок. Из умных книг Спицын знал, что неплохо бы тихонько попятиться назад и медленно уйти на цыпочках. Поэтому он с воплями понёсся сквозь чащу, хрустя опавшими сучьями на весь лес. Так он снова очутился на дороге и, гонимый любовью и вероятностью медвежьего преследования, продолжил свой путь.