Такое у Змеев бывает очень редко. Один раз на тьму, если верить Русьстату. Обычно — либо три мужские башки, либо три женские. (Поэтому Змей-Мужик обычно пил и ржал, а Змея-Баба не разговаривала друг с другом.)
— Это всё бляцкая экология, — попытался сумничать Гришка. — А я говорил — съёбывать надо c этих малахитовых гор!
— Вот это прикол! — расхохотался Пяткин. — Отметим это дело?
— Пяткин! Иди домой!
— У меня два братика, крутотень! — пропела свежерождённая Сухомлинская.
И настали для мужской части Змея тяжёлые времена. Сначала Сухомлинская истребовала личного пространства и добровольно-принудительно оттяпала у братьев место под левым крылом, куда прятала себя на ночь. Сеня «переехал» к брату под правое, где заёбывал его нечеловеческим храпом до самого утра. Потом она решила «всё тут переделать» и потащила всё змеиное тело в варяжский гипермаркет мебели, где четыре часа не могла выбрать кресло, мучаясь перед выбором «ольха» или «кедр». На входе в пещеру появился тюль, на стенах — полки и картины с закатом над Фудзиямой. Курить нельзя было даже под крылом, а крестьян жрать только вилками, горячими и с тарелок. Женская чешуя плавала в кофе и забивала слив в ванной. Посещения Пяткина сопровождались закатыванием глаз, односложными ответами через клыки и удалением под крыло, откуда нарочито громко лились «Воронины». Однажды Сухомлинские проснулись от невыносимой боли и обнаружили какого-то залётного половца, который грязным мохнатым копьём пробивал им общий пупок в надежде впиндюрить в него какую-то бижутерию. Это было уже слишком. Покушение на змеиную брутальность.
— А ну под крыло! — Таинственно скомандовал Сеня Гришке.
Укрывшись под плотно опущенными перепонками, оба завели давно назревший разговор.
— У меня есть мысль, — начал Сеня после долгой паузы. — Я… я знаю, она наша сестра, кровинушка и всё такое… Может, это слабость, конечно, но…
— Я «за». — перебил Гришка. — В конце концов, у нас есть регенеративная функция. Дай бог, вырастет Никитос…
— Но мне не нравится «Никита»…
— Бля, ну не об этом щас! А как мы её?.. Того?.. Блин, стрёмно как-то и вообще аморально…
— Я всё придумал. Попросим Пяткина. Пусть опять расскажет свою дебильную байку про хазар. Ну и… типа случайно… Вжжжжик! Как Игорёхе. И всё.
— Это ты хорошо придумал, братан. Но знаешь что меня сейчас волнует?
— Что?
— Почему у меня во рту вкус пива?!
Оба выглянули из-под крыла и синхронно задёргались в нервном тике.
Сухомлинская и Пяткин слились в жарком межвидовом поцелуе.
— Ты чё творишь, Пяткин?! — завопил Гриша.
— Всё-всё… — оторвался богатырь от пасти Сухомлинской.
— Теперь женись на ней! — прошипел горячий Сеня.
— Ты чё мелешь, идиотина?! — обратился Гриша к брату.
— А чё такого-то?
— «Чё такого»? А ну под крыло!
…Зашторив перепонки, Гриша зашептал Сене, заговорщицки оглядываясь:
— Ты реально не понимаешь, что ляпнул?! Какое жениться? Ты вкуриваешь вообще, что бывает, когда два идиота женятся?
— Чо?
— Бляяяяя, Семёёёёён!! Они, по-твоему, чем потом заниматься будут? А у нас кроме пупа еще кое-что общее имеется! Там вон, под хвостом.
— Блять!!!
— Ааааа, наконец-то дошло. Настало время нравоучительных бесед, брат мой! Твою мать, опять чувствую пиво! ПЯТКИН!!!!
…Далее под каждым из крыльев состоялись диалоги, полные возмущений, слёз и неловких пауз.
… — Ты с ума сошла! — орал Гриша на покрасневшую Сухомлинскую в правом крыле. — В кого ты такая?! Мы мудрые, блять, рептилии! А ты ваще башкой мелированной не думаешь! Это же Пяткин! Из всех этих тупых и хитрых людей ты выбрала самое тупое и хитрое! Ничтожное, подлое и алкоголичное!!!
— Ну вы же с ним дружите…
— Это совсем другое! Ты в курсе, что он женат?!
— Он обещал, что разведётся.
— Кто?! Пяткин?! Он обещал, что склеит все расхуяренные вазоны! Ты видишь здесь хотя бы один?! А? А тут развестись!
— Но он такой милый… Цветы дарит… Печенегов! Свежих! В битве ратной добытых!
— В какой нахуй битве?! Он их на невольничьем рынке у варягов скупает, самых дохлых, перед закрытием, по полушке за пучок!
— Ну и пусть! Пусть! Он на хитрости эти заради любви идёт! И я его люблю! Понятно?
— Понятно. Сидеть тебе под крылом год! Авось отпустит!
Гриша яростно задвинул засов на крыле, оставив Сухомлинскую в горестном одиночестве.
Под другим крылом шли разборки не менее драматичные.
— Не в зуб ногой, как это вышло, Симеоне… — затянулся Пяткин «беломориной», — Искра. Лёд и пламень. Будто током это самое… Химия между нами, братан. С первого взгляду. Ничо с собой поделать не могу. Вот те крест, как эти однобожники сраные говорят.
— Хватит врать, Пяткин. Знаю я таких как ты. Хочешь здесь запасной траходро… Бля, я даже фантазию включать не хочу! Тьфу!
— Ну может хоть разок? Мы ж друзья…
— Вот именно! А друзей не… это самое! Любишь сестру — люби! Но, это, знаешь, платонически!
— Ну как платонически, братан? Без этого?! Где ж такое на Руси видано?! Люди засмеют!
— А нас, блять, зауважают, да?! Короче, не дури головы и иди к жене. И хватит бычок тушить о чешую, больно же, сука!