— Не, там потом галочки стали синенькие, типа ты прочитал. Но не важно. Мы… мы ж так вот при жизни в последний год не виделись даже. Ты то там, то сям… Ежегодные шашлыманы майские проебали… Я тебе звонил-звонил, а ты всё шаблонами отписывался. Я уже хотел к тебе в офис заявиться, потому что ты меня конкретно с игнором заебал. Злой был ****ец. Но не успел… Напился в говно. Может, щас с тобой бы летел, если б жена водку оставшуюся не вылила и по щам не настучала. Говорит, знаю бабу одну, Никонорову, она медиум натуральный, без этого тээнтэшного разводняка. Но у неё дорого ****ец, тридцать тыщ сеанс. Ну хули, я «пежоху» продал… Ради друга жалко что ль. На 9 дней хватит.
…Девять дней. Ровно столько человеческая душа шляется по нашему миру. Её удерживают здесь не какие-то там физические процессы или библейская хренотень. Она цепляется за то, к чему была всегда привязана. Самому любимому, самому ценному, что было её жизнью — любимым, дому, кастрированному коту или зимней подлёдной рыбалке. Душа же бизнесмена Жерехова вцепилась в работу, поглотившую его с головой. Захватившую его целиком и, будто собственница-жена, отгоняющую от него всё остальное.
…Жерехов посмотрел на часы. 21:48.
— У нас еще девять минут?
— Да.
— Слышал анекдот про евреев и анальгин?
— Что?
— Короче…
И Жерехов рассказал ему анекдот. Они посмеялись, и Санчо вспомнил анекдот про Рабиновича на Красной площади. А потом они поговорили о бабах. А затем плавно перетекли на тему машин. Эти последние девять минут их дружбы они болтали не затыкаясь, словно радиоведущие, которых штрафанут за паузу в эфире. Это была совершенно обычная беседа двух лучших друзей — с сальными шутками, взаимными подколами, за которые вообще-то надо бить в морду, но лучшему другу простительно и не такое. Они улыбались друг другу и были счастливы. Были оба живы эти сраные девять минут.
Но потом в дверь постучали.
Оба притихли, но стук возобновился.
— Откройте, пожалуйста, дверь! — настойчиво сказала стюардесса.
— Не открою! — заговорщицки подмигивая Санчо, проскрежетал Жерехов. — У меня тут, знаете ли, процесс!
Оба тихо захихикали, но быстро прекратили — дверь исчезла. На пороге стояла грозная барышня в уни-форме.
— Молодой человек, пройдите, пожалуйста, на своё ме… — начала было она, но, увидев Санчо, осеклась и секунду дрелила его взглядом.
— Это… Это что, живяк?! — вдруг сказала она грубым мужским голосом. — Ты хули здесь забыл?!
— Я… А вы, собственно, кто? — пролепетал Санчо.
— Аааааааааа! — тыкая пальцем, продолжил стюардесса. — Ты от Никоноровой, да? Это она?! Она?! Никонорова!!! — вскричал стюардесса в потолок. — Ты же здесь! Я слышу, как ты дышишь!!
— Батюшки-свет! — раздался сверху приглушенный старческий голос.
— Ещё раз такую ***ню провернёшь, ****а старая, я тебе обещаю! Напялю полосатый свитер, перчатку с ножиками и припрусь к тебе во сне!!! — загрозил стюардесса в потолок.
— А на что мне жить, у меня пенсия дванаццать тыщщ! — плаксиво ответил старушечий голос.
— Так. Ты — кыш. — стюардесса махнул рукой, и Санчо растворился в воздухе. Стюардесса посмотрел на часы.
— Без трёх десять. Жерехов, за мной. Пора.
Оба вышли из туалета и направились к выходу из самолёта, который был уже открыт.
— Иди быстрей. А то твоё облако растворится без тебя и будешь здесь вечно болтаться, как дурак.
Жерехов опасливо вышел в облако.
— А что дальше?
— Понятия не имею. — ответил стюардесса, пожав плечами. — Я ж никогда не умирал. Ну всё. Целоваться не будем, удачи наверху, бла-бла-бла.
Стюардесса юркнул в салон и со скрежетом задраил дверь. Облако постепенно рассеивалось. Жерехов посмотрел на свои руки — они стали прозрачными, как и всё его засунутое в дорогой костюм тело. Растворяясь вместе с облаком, он поймал себя на мысли, что ему до одури хочется майских шашлыков. Так хочется, что он даже забыл об оставленном в самолёте ноутбуке, в котором хранился так и недоделанный договор.
Работа, наконец, его отпустила.
Назойливый солнечный луч пробрался сквозь старые пятна убиенных мух на стекле, юркнул в дыру прокуренной занавески и бешено запрыгал по косматой голове комбайнёра Дедюка.
— Яяяяя, аеа ауй яяяя… — завопил Дедюк одними гласными. На тринадцатый день пребывания в синем сумраке луч и правда был весьма тяжёл. Дедюк поднялся с кровати (довольно эпично — так поднимаются казалось бы убитые герои перед последним подвигом), допил со скатерти, отодвинул дверь и вышел на улицу, чтобы уточнить состояние мира на сегодняшний момент.
Мир встретил Дедюка суровой стабильностью. На расстоянии в четыре лежачих Дедюка (случайно измерено в Аванс День) — всё тот же ввалившийся внутрь забор. Через дорогу (в полтора Дедюка) — хата омерзительно трудолюбивой Бабкиной. За спиной — что-то, отдалённо напоминающее дом самого Дедюка. Вроде всё, как тринадцать дней назад.