— Не знаю. Может быть…
— Да нет, ничего. Это я говорила ему…
— Что?
— Хвалила!
— ?!
— За поведение. Что скромный ты! — Уголки чутких Зойкиных губ дрогнули в усмешке. — Ну, сказала, встречаюсь с тобой.
— А он?
— Он ничего на это не сказал.
Максим поднялся и прошелся по комнате. Подумалось зло: «Без меня меня женили!» Зойка тоже встала:
— А что ты заволновался? У тебя случилось что-нибудь с папой?
— Нет, все в порядке.
— Так почему же волнуешься? А-а, понимаю!.. Ну, так обещаю тебе, что больше ни словечка!
Вскоре она засобиралась. Максим пробовал удерживать, но, очевидно, не так напористо, и она ушла. На прощание подала руку, маленькую, горячую, подала и быстро сердито отдернула.
После ее ухода осталось у Максима двойственное чувство: злость на то, что она безосновательно сочла его «своим» и болтает об этом дома, и сминающее эту злость неосознанно приятное воспоминание о том, что пережил, войдя тогда в комнату и увидев Зойку…
Он долго еще, пока не пришел Сенька, бродил по комнате, тихо насвистывая. Иногда останавливался перед окном и с бездумной сердитостью разглядывал себя в блестящей черни стекла.
Пришел Сенька. Деревянно застучал у порога стылыми ботинками, на голове у него была чья-то мохнатая шапка.
— С кого снял? — безразлично поинтересовался Максим.
Сенька не ответил. Сбросив пальто, он сразу же прошел к своей койке и начал разбирать постель.
— Хлебнул, что ли?
— Н-не!..
Разобрав постель, скинул ботинки, разделся. Потом сидел на кровати, уткнув подбородок в колени и ожесточенно разминая красные пальцы на ногах.
— Деньги отослал?
— Отослал.
— А чего такой… грустный?
Сенька опять не ответил. Тогда и Максим взялся за одеяло, на котором еще недавно грелась Зойка…
— С Машей поругался?
Сенька и тут не сразу ответил. Неожиданно выпалил с болью:
— Дрянь она, твоя Машка!
— Ну-ну!.. — протянул Максим и ничего больше не спросил. К другу в такие моменты лучше не приставать. Придет время — сам расскажет.
Голдобин устал. Целый день старался он у тяжелого гулкого молота, резко напрягая немолодые уже мускулы, чтобы в момент перевернуть клещами раскаленную поковку…
Голдобин делал дело и устал.
Он сутулится сейчас на табуретке в углу чистенькой кухни, положив на колени зачугуневшие, с промытыми ссадинами ладони, привалясь плечом к краю стола, где расставлена сытная снедь, и отдыхает. Цепкие думы, весь день донимавшие его в цехе, постепенно уходят, уступая место другим заботам.
— А где же Зойка? — спрашивает он вслух.
Никто не ответил: жена на заводе.
От окна через приоткрытую форточку доносятся озорные ребячьи вскрики. Заревела соседская Танюшка: полетела, наверное, с горки… Голдобину же вдруг показалось, что плачет Зойка. Что за наваждение!.. Зойка взрослая, ей не десять, как Танюше, а двадцать скоро.
Зойка — сейчас главная забота.
Она младшая. Василий и Лиза уже на ногах… Работают. У Василия — он остался после армии в Белоруссии — семья. Лиза тоже замужем. Муж ее — учитель, славный парень. Живут в Перми своим домом: хорошо!..
А вот Зойка? Что с нею будет? С младшими всегда хлопот больше… Разница сказывается, что ли: родители старые, а они совсем молоденькие? Трудно бывает договориться… Да и вообще трудно с нынешней молодежью. Умные все, «эрудиты», — сказал один писатель, который выступал в цехе. Старый писатель, седой и в очках, ему верить можно…
Что с Зойкой будет? Окончила школу. Желал Голдобин, чтобы пошла она в университет: в семье, кроме учителя, ни одного нет с высшим образованием… Не попала в университет Зойка. Сидела дома, «тунеядствовала». Потом месяц-другой работала в механическом табельщицей… Прошлое лето решилась в техникум. Учится. А вот, чтобы рада была, не видно.
Маленькие детки — маленькие бедки… С Танюшкой соседу легко, а ему с Зойкой? Был случай, когда пришла дочка домой и… не в себе. Дверь ей открыла мать. Сообразив в чем дело, испуганно ойкнула. Потом спохватилась, провела ее на кухню, плотно, чтобы не услышал Голдобин, прикрыла двери туда и в спальню. Он насторожился. Донесся неестественный Зойкин смешок — не поймешь, смеется или плачет. Голдобин встревожился. Поворочавшись с закрытыми глазами, поднялся и, натянув пижаму, прошлепал на кухню.
Зойка сидела на том же самом месте за столом, где сейчас сидел он. Зеленое пальтецо ее было брошено на соседний стул, а снятый с ноги меховой ботинок валялся у порога. На бледном Зойкином лице проступили розовые пятна, глаза влажно блестели. Зойка смеялась, в глазах же был испуг. Увидев отца, она перестала смеяться и, казалось, оцепенела.
— Что это? — хрипло выдавил он. — Ты… ты где была?
Зойка молчала. За нее ответила Александра — она стояла, заложив руки за широкую спину и крепко ухватив пальцами край газовой плиты, — тоже бледная и тоже в красных от негодования пятнах на заспанном лице:
— Пировала наша доченька! С мальчиками гуляла… — и с ненавистью посмотрела на Зойку. Потом шагнула от плиты и, не владея собой, забрала на темени Зойкины волосы, больно дернула.