Девчонка отшатнулась на стуле, глаза ее потемнели, испуганное выражение сменилось отчаянно-горестным, страдальческим. Сердце старика дрогнуло, он отвернулся. А когда снова взглянул на дочь, то увидел, что она плачет… Зойка спрятала лицо в ладонях, тыльной стороной прижатых к краю стола, и всхлипывала, сначала тихонечко и редко, а потом громче и жалостнее.
— Утре разберемся… На свежую голову! — буркнул Голдобин и, вконец расстроенный, ошеломленный, прошлепал обратно в спальню. Ворочаясь под стеганым одеялом, он слышал, как Александра, сменив, очевидно, гнев на милость, грубовато-ласково успокаивала дочь:
— Ладно, обойдется… Попей-ка чаю крепенького полегчает!
Тот вечер был давно, прошло уже около года, но всякий раз с тех пор, думая о судьбе Зойки, Голдобин вспоминал его.
Наутро состоялся такой разговор:
— Ты что это, дочка, а? — спокойно было начал Голдобин, выждав, пока Александра уйдет в магазин. — Добро бы мужиком была, так еще простительно водочку-то халкать. А то ведь женщина, девица!..
Вскинул лохматые брови, ожидая, какое впечатление произведут на девчонку его слова. Впечатление они, кажется, произвели… Только отец заговорил, как Зойка, занятая утренней уборкой, — перебирала книги на этажерке — притихла. Прижимая к груди зеленый томик Есенина, обернулась, посмотрела на Голдобина испуганно-горестными глазами, точь-в-точь как накануне. В старом, со школы, форменном платьишке, в черном, тоже еще ученическом фартуке, она казалась совсем маленькой. Он шагнул ближе, тяжело опустил руку на никелированную спинку кровати.
— Ты мне расскажи все до тонкостей, от отца скрывать нечего! С кем была? Что у тебя за дружки-приятели завелись, ежели могут они позволить себе такое? А? Чего молчишь?
— Папа, я…
— Говори, говори… Только правду! Перед отцом кривить душой нечего! Слышишь, не-че-го!
— Я и не думаю кривить душой, папа. Ты только не кричи!
— А ты не указывай! С тобой отец говорит, который и кормит и поит тебя! Поняла?
Взяв поначалу спокойно-вразумительный тон, Голдобин при первой же дочкиной оговорке как с цепи сорвался.
— Меня учить не надо! Я век прожил. И прожил честно! Работал. Все знают, как я робил и роблю. Ордена имею. Не сам отковал, правительство дало! Понятно? А ты кто, вы кто, твои дружки-приятели? Бездельники, туне… Тун-няй-цы вы!
— Я не тунеядка, папа. Кто виноват, что так получилось? Кто виноват, если…
— Я виноват? Училась бы как следует, троек-двоек в четвертях не хватала, так и прошла бы в институт!..
Зойка больше не пыталась возражать. Стояла с той же книжкой, прижатой к груди, и молча ждала, пока отец не выговорится. Голдобин понял это и замолчал.
С того вечера прошел год. Был убежден Голдобин, что «взбучка» помогла, что не повторится случай, но тревога осталась…
Сегодня опять заволновался. И не поздно еще, старые ходики с подвешенной на цепочке шестеренкой вместо гири показывают всего лишь полвосьмого, но Голдобин волнуется: Зойки нет.
Сегодня утром шел он мимо заводоуправления и еще издали увидел, что у «окна сатиры» толпится народ. Замедлил шаг. Под стеклом висели свежие листы ватмана, разрисованные цветисто и зло. На одном была изображена полуобнаженная девица, изогнутая в поцелуе… На нее обращали внимание больше всего, смеялись. Голдобин двинулся было дальше — заводские сатирики рисовали и не такие картинки, но тут из толпы вывернулась и почти побежала, обогнав его, немолодая уже женщина в синей телогрейке. Телогрейка ее распахнулась, видна была пестрая штопаная кофта, шаль сбилась, серые длинные волосы прилипли к потным вискам. Голдобин узнал ее:
— Елена!..
Женщина оглянулась на бегу, но не остановилась. Настиг он ее уже за проходной.
— Елена, что случилось?
Она не ответила, но пошла медленнее, чуть-чуть впереди. Плечи под телогрейкой вздрагивали.
— Что случилось, спрашиваю?
— Машку мою… разрисовали. Видел? — глухо проговорила Елена. Голдобин вспомнил девицу на картинке и догадался: Маша Калганова, дочка Елены. У него вырвалось:
— Да ну-у!.. Как же так? Надо проверить. Ты успокойся, Елена. Мало ли что! Надо выяснить сначала.
— Что уж выяснять-то!..
Голдобин и сам понимал, что выяснять тут нечего. Он не раз слышал от Александры, да и от других, что дочка Калгановой совсем сбилась с пути… Он знал ее. В школе она училась вместе с Зойкой, и поэтому Голдобин частенько видел ее у себя дома. Была она, эта Маша, маленькой, чернявой, смазливой девчонкой, были у нее, хохотушки, ровные белые, как молоко, зубы, и вся она, казалось, пропахла молоком — настолько была юной, чистой, свежей. И вот эта Маша «загуляла». Появился у нее, рассказывала Александра, сначала один парень, потом другой, третий… Одного Голдобин знает: Семен Чурилев из его бригады. Помнит, как увивался он за девчонкой в прошлый раз на именинах, видел на улице раза два вместе. А от Чурилева хорошего не жди, похоже, со стилягами знакомство водит… Главное же, бросила девчонка школу, работу меняла-меняла, а потом тоже бросила… И научить дома некому: мать одна, трудится. Где ей с тремя справиться!