Анатолий посмотрел на часы. Ваксино отметил марку: «Командирские» с красной звездой и серп-и-молотом.
— Вы не возражаете, если мы на пять минут отклонимся от маршрута?
— Надеюсь, нас хуразиты не захватят? — пошутил Ваксино и тут же подумал, что шутка неуместна после такого рассказа.
— Маловероятно, — усмехнулся водитель. — Я, знаете ли, из гаража теперь без четырех гранат не выезжаю. — Он приоткрыл бардачок, там рядком лежали и смотрели на Ваксино четыре пехотные гранаты.
Любой сочинитель на месте Стаса Аполлинариевича был бы счастлив увидеть такую деталь, как четыре гранаты в перчаточном отделении автомобиля, да он и сам не был исключением. На этих гранатах, в принципе, можно было бы и завершить диалог с кукушкинским водителем, однако он жаждал дальнейших излияний. Четыре гранаты — это слишком киношный прием в стиле голливудского реализма, а здесь все-таки идет повесть совсем другого рода. Хочешь не хочешь, придется задать вопрос, который и так уж свисает с кончика языка.
.
— Скажите, Анатолий Сергеевич, почему у вас народ голосует за коммунистов?
— Неужели непонятно, Стас Аполлинариевич? — как бы даже обиделся водитель. — Народ за черта лысого проголосует, если ему пообещают защиту. На Москву у нас уже не надеются, если нерусь пойдет на штурм.
Штурм, запомнил сочинитель и взглядом, и носом, и движением рук ободрил водителя к продолжению. Тот продолжил:
— А коммуняги вопят — не позволим глумиться над нашей историей! — Он безнадежно отмахнул рукой. — А в общем-то это чистая демагогия. Они все уже повязались с теми же колдунами и полкомами. Те им то ржавым ножом грозят, то чемоданы с капустой заносят. А народ тем временем бежит на материк. Дома продают по двадцать тысяч. Двадцать тысяч рублей, мой дорогой, не баксов — воображаете?! И все равно покупателей нету. Вот эта улица Павлика Морозова совсем опустела.
Улица со светлым именем советского отцепредателя была, очевидно, еще недавно вполне зажиточной. Кирпичные мещанские дома и порядочные сотки участков говорили сами за себя. Увы, дома пустовали, немало стекол было побито, кое-где и двери сорваны с петель или покачивались в одиночестве. Сотки одичали, заросли полутропическими сорняками. В зарослях полубезумием поблескивали глаза брошенных домашних животных. То тут, то там прыскали большие ящерицы.
На углу Павлика Морозова, возле почтового ящика, в кресле-каталке сидел инвалид.
— Вот ради этой персоны мы с вами, Стас Аполлинариевич, и сделали небольшой крюк, — сказал водитель.
— Да кто это?! — вскричал Ваксино, глядя на бледно-голубые, «материковые», как здесь говорили, глаза, осветившиеся жизнью при виде автомобиля, на тощие бледные руки старика, опустившиеся на колени из коротких рукавов чистенькой рубашки, на которой углы глажки были так остры, что сразу можно было предположить, что она не один месяц пролежала под спудом.
— Это наш поэт Ян Петрушайло, — пояснил водитель. — Узнав о вашем приезде, он попросил меня хоть на минуту остановиться возле его дома.
— Да что с ним стало? — пробормотал растерянный Ваксино.
— Просто старость, — сказал Анатолий Сергеевич. Ваксино бодро выскочил из машины, как бы показывая, что старость старости рознь. Может, водка разжижила Янко, может, местный табак задурил, только дело не в счете лет. Взгляните, мол, на Ваксино, и сами убедитесь. Потом казнился. Петрушайло попытался протянуть к нему беспомощные руки, которые вроде бы еще совсем недавно творили столько безобразий зрелого и здорового человека.
— Стасинька, Стасинька! Ты приехал! А ведь никто, никогда… Это Сергеичу спасибо! Сергеич, от поэзии тебе спасибо! Стаська, друг мой, а помнишь… — То ли от нахлынувшей массы воспоминаний, то ли от отсутствия чего-либо более-менее отчетливого он не закончил фразы.
Они обнялись. Запашок, подумал Ваксино. Он вдруг вспомнил, как в юности, на всесоюзной конференции молодых писателей, в Питере, что ли, ну да, в городе над Невой, загуляли они с Петрушайло по-есенински, по-павловасильевски, вопили в какой-то компании о своей гениальности, сшибались лбами с другими претендентами на корону литературы, девицам под юбки залезали с выспренными дифирамбами, а потом, вышибленные наружу ногами и предметами, брели по проспекту Стачек, где не было ни души, и койку с панцирной сеткой купили у ночного сторожа мебельного магазина, и койку эту поставили посреди тротуара, и спали на ней валетом, пока не расцвел в этом городе новый трудовой день, пока не приехала милиция.
— А помнишь койку-то с панцирной сеткой, Янко? — спросил он у старика и замер, потому что все-таки не был до конца уверен, что это именно тот самый друг паршивой юности.
— Койку? Да как же, Стасинька. — Мордочка старика на мгновение запеклась в мучительных морщинах. — Койку-то? Да как же! — Разгладилась тоже на мгновенье и снова запеклась. — Сергеич, я тебе про койку-то рассказывал? — повернулся он к шоферу.
— Рассказывал, рассказывал, — подтвердил тот.
— Видишь, Стасинька, я ему не раз про эту койку рассказывал! Немало поэтов все-таки на этой панцирной общаге Литинститута покачивались, верно?
