Он достал сигарету (в пачке оставалось шесть штук), прикурил, на душе было вяло и гадко, внутри все подрагивало, казалось, что даже мелко дрожат руки. Ему хотелось не вниз, к морю, а вверх — туда, где его вчера высадил вертолет. Он хорошо помнил то место, и туда было намного ближе. «Вернуть бы все», — по-детски думал Мишка, глядя вверх по реке. Он готов был на что угодно, только кто-нибудь отмотал бы время на сутки назад. Он даже попытался представить, чем же он, собственно, готов пожертвовать, мелькнуло что-то про сделку с дьяволом, но все это было слишком книжно и не имело никакого отношения к тому, что он видел вокруг. Не было здесь никакого дьявола и никогда не бывало, а его слабость была только его слабостью. Он тяжело вздохнул, подумал, что просто не выспался, да и вчерашнее тоже.
— Надо останавливаться засветло, — сказал он вслух, хмуро и твердо. — Делать большой костер, и вообще не лазить по ночам.
Впереди речка уходила в сужение между двумя сопками. До них — километра полтора, прикинул Мишка. Он встал, взял карабин, спиннинг и пошел. По дороге докурю. Ему не терпелось проверить, сколько же он пройдет за час. Казалось, что километра три-три с половиной вполне можно. А это тридцать километров в день.
Низкое серое небо грязным молоком закрывало всю долину. Шлось легко. Хорошо утоптанная медвежья тропа тянулась вдоль реки, самым краем леса. «Сил полно, — думал Мишка, — долечу и не замечу». Он даже повеселел. По его новым расчетам получалось, что за четыре с половиной дня можно дойти. От этой глупой радости казалось даже, что море совсем рядом. На сопку залезь и увидишь.
Через пару часов он сильно устал и сел отдохнуть. Настроение было ни к черту, за эти два часа он прошел не больше трех километров. Сначала шел быстро, но уже вскоре уперся в высокую скалу, которая поднималась прямо из реки. Мишка попытался пройти по воде вдоль нее — не получилось. Он пошел назад, вверх по реке — искал переправу на другой берег, но везде было глубоко. Он вернулся к скале.
Тропа шла круто в гору непролазным кедровым стлаником. Кривые загогулины стволов прятались под мохнатыми лапами. Мишка раздвигал ветви, выбирал, куда поставить ступню или коленку и лез вверх, но иногда эти корявые, липкие от смолы, тугие сплетения преграждали дорогу на уровни груди. Звери как-то пробирались под ними, Мишке же надо было обходить. Местами тропа совсем терялась. Мишка взмок до самых трусов, проклинал собственную дурь, карабин и спиннинг, которые все время застревали и цеплялись.
Он поднимался и спускался больше часа. Потом прошел еще километра полтора-два вдоль реки, и теперь сидел у точно такой же скалы, и ему снова надо было лезть вверх.
Так он шел до вечера. Еще несколько раз на пути встречались скалы, но потом горы отступили от реки, и она стала шире и мельче. Мишка, спрямляя, переходил ее вброд, дважды набрал полные сапоги и один раз заблудился в лесу, срезая большую петлю. Часа полтора потерял, пока снова вышел к реке. К вечеру натер ноги мокрыми носками и так устал, что уже не хотел есть, а готов был просто упасть и уснуть. Он посидел, устало глядя на воду, достал нож и выцарапал на прикладе карабина маленькую цифру «9». Примерно столько сегодня прошел, а может быть, и меньше. Цифра была страшная, но он об этом уже не мог думать. Он думал об этом весь день, пока шел.
Мишка достал сигарету и выбросил мятую пачку. Сигарета была последней. В дороге, когда он очень уставал, он садился и закуривал. И сигаретка была как молчаливый попутчик. Теперь и этого не будет. Он затянулся несколько раз, пригасил окурок, бережно положил в карман и пошел ловить рыбу.
Место для рыбалки было неплохое, он из-за него здесь и остановился, но рыбы не было. Он стал спускаться вниз по реке, бросал блесну в интересных местах — тоже ничего. Ни одного удара. Мишка с голодной завистью вспоминал о рыбе, которую оставил на берегу сегодня утром. Даже икру не взял, идиот. Он почему-то не подумал, что рыба может не клевать. Вспомнил, как они с друзьями снисходительно обсуждали знаменитого Арсеньева, который со своими казаками едва не погиб от голода на такой же вот рыбной дальневосточной речке. Сытый голодного не разумеет. Обратно пошел опушкой леса, нарезать лапника. Шел и ел бруснику, ягода была спелой и, наверное, вкусной, но от нее уже воротило, столько он ее сегодня сожрал. «Надо есть, — убеждал он сам себя, — это полезно».
Он настелил лапника возле корневища громадного тополя. Дерево одиноко лежало на чистой косе, такое огромное, что уставшему Мишке легче было обходить, чем перелезать через него. Он лег примериться — спину, как стеной, высоко прикрывал ствол, а голову — толстые корни. Мишка потрогал корявый тополевый бок — вроде как и не один.
