Скала преграждала им дорогу, и медведица искала, где помельче, чтобы перейти на его сторону. Мишка засуетился, схватил карабин, чтобы удобнее было стрелять, пристроился к выворотню, прицелился. Руки сильно дрожали, но, кроме естественного волнения при виде серьезного зверя, было и другое. Это была еда, но, если убить большую, что будет с медвежонком... получалось, что надо было стрелять его. Мишка уже три дня толком ничего не ел, и, конечно, надо было стрелять, любой местный охотник так и сделал бы, но у него все сильнее и сильнее тряслись руки. Медвежонок был сущим пацаненком... да и... мамаша могла ночью вернуться за ним.
Эта жалость и страх, вся эта неприятная буря в душе вытолкнула его из-за выворотня. Он сделал шаг, еще несколько. Ноги подгибались. Медведица вся уже была в воде и совсем недалеко, она увидела Мишку, рывком поднялась на задних лапах.
— Эй-й!.. — заорал Мишка и, холодея от страха, топнул ногой по камням.
Его так трясло, что он, наверное, уже не смог бы выстрелить, если бы она кинулась, но он надеялся, даже почти точно знал, что она не кинется. Ведь он не хотел ей ничего плохого. Кроме страха, еще и странная радость поднималась в душе — он лучше бы сдох от голода, чем убил бы их, и она должна была это понимать.
Медведица в два прыжка вылетела из воды, передней лапой, как рукой, подцепила под зад медвежонка так, что тот кубарем покатился по снегу, и они скрылись в кустах.
Спал Мишка плохо. Ему было не очень холодно, но хотелось есть. Ложась, он сдуру навоображал себе еду. Стал вспоминать всякие вкусности и так себя растравил, что не мог уснуть. Везде ему почему-то давали большую тарелку жирных щей или солянки, и обязательно с хрустящим французским багетом, порезанным наискосок. Он ел и не мог наесться. И уснуть тоже не мог.
Но, как это часто бывает, вроде и не можешь заснуть, а просыпаешься утром. Так и Мишка. Проснулся, едва забрезжило, от холода. Разбитый, невыспавшийся, и тут же вспомнил про тарелку щей. Аж замутило. Вставать не хотелось. Идти тоже. Но и спать было невозможно — правый бок, на котором он лежал, отпотел, это усиливало ощущение холода и влажного, липкого тела. От голода болела печенка. Так у него всегда бывало. Он заставил себя встать, помял печень сквозь куртку и понял, что здорово похудел. Куртка уже слегка болталась. «Если сегодня жратвы не найду, — размышлял он, — может быть плохо. Слабеть начну». Мишка помахал руками, как на зарядке, несколько раз присел, взял карабин и спиннинг и, поеживаясь, побрел вдоль берега. Решил, что согреется по дороге.
Погода устанавливалась. Подмораживало. Снег прихватило коркой, но внутри он был еще влажный. Мишка прошел не больше двадцати шагов и остановился возле свежих медвежьих следов. Зверь шел снизу, вдоль берега, причуял, видно, его шалаш, кинулся прыжками в сторону, но потом, потоптавшись в кустах, обошел лесом. По следам было видно, что шел осторожно, топтался, выглядывая чего-то. Потом свернул в лес, в сопку.
Мишка шагал вниз вдоль реки и, вспоминая разговоры опытных охотников, думал, что медведь был скорее всего молодой, старый ушел бы сразу. Старые — осторожные. Скоро уже в берлоги залезут. Вот ведь спят всю зиму, и никаких им костров не надо. Он с сожалением вспомнил, сколько времени тратит на свои лежанки и как потом все равно мерзнет, подумал, что в берлоге, под медвежьей шубой было бы хорошо, тепло... он улыбнулся, явственно ощущая это тепло. И вдруг встал как вкопанный. Лицо было сосредоточенно и серьезно. Шкура!.. Медведь — это же шкура! Он вспомнил вчерашнюю медведицу. Неприятно стало оттого, что пришлось бы ее убить... но под шкурой можно спать! И шалашей не надо. Мишка прибавил шагу. Надо было добывать, и не маленького, небольшая шкура не спасла бы. У него появилось дело. Оно отвлекало от длинной и неизвестной дороги, и Мишке совершенно ясно было, что это дело надо делать. Он шагал и видел медведя. Медведь, как и та медведица, был на другом берегу, и Мишка целился и стрелял.
Долина реки здесь была широкой, и он шел, в основном, чистыми косами. По замерзшему снегу шагалось легче, чем по гальке, которая все время разъезжалась под ногами, и он довольно бодро отмахал два часа. «Это километров шесть, — подсчитывал Мишка. — Позавчера я прошел девять километров, вчера — шесть, а сегодня за два часа — шесть. Всего — двадцать один. Совсем неплохо. Может, сегодня еще километров десять одолею...»
Он видел следы нескольких медведей, они тянулись вдоль самой воды — звери приходили рыбачить, но рыбы было мало, даже отнерестившийся и подохший лосось почти не попадался, — и все следы в конце концов уходили в тайгу.
