‒ Я родилась у наркоманов. Мои родители были наркоманами. После моего рождения они завязали на несколько недель, а потом решили, что просто не хотят быть родителями. Что просто не хотят меня.
Я слышу боль в ее голосе, когда она рассказывает, что ее так и не удочерили. И что все боялись, что у нее могут оказаться какие-то последствия от наркотиков, и как одни опекуны обращались с ней как с одержимой. На этом и еще в паре моментов из историй про издевательства я напрягся. Затем она делится со мной, как путешествовала в поисках тех, кто записан в ее свидетельстве о рождении, и как узнала, что они умерли от передозировки.
Грудь сжимается от мысли, через что она прошла, пока росла. Я хочу выследить всех, кто довел ее до слез, и избить каждого до того, чтобы он, весь в крови, извинялся, выплевывая осколки зубов. Ее никто никогда не любил по-настоящему, кроме, может быть, Джун, но и ее нельзя считать, если говорить о родительской любви.
‒ Что насчет приемных родителей? Которые дали тебе пистолет? Понятно же, что они заботились о тебе, раз научили защищаться, ‒ говорю я.
‒ Мэг и Джим. Я их очень люблю. Мы поддерживаем связь, но у них свои дети и недавно они снова стали дедушкой и бабушкой. Они приглашают меня на все семейные праздники, но я никогда не чувствовала себя достаточно уверенной.
Я чувствую, как ее плечи вздрагивают рядом со мной.
‒ Мне кажется, что я буду мешать. Как пятое колесо в телеге. Это никак с ними не связано, все дело во мне, ‒ в ее голосе слышится нотка печали, и это беспокоит. Я хочу как-то поддержать ее, но не знаю, что именно сказать.
Так что вместо ответа на ее рассказ я делаю то же, что делала она. Я обхватываю ее обнаженное тело так же, как она, и сжимаю. В ответ она начинает смеяться.
Наблюдаю, как морщинки на лбу разглаживаются, как в ее глазах снова появляются искорки. Я целую мягкие губы, потом прижимаюсь лицом к ее шее. Глубоко вдыхая, я чувствую устойчивый запах лаванды со смесью моего собственного запаха. Когда меня настигает внезапное ощущение удовлетворения, я рычу ей в шею, покусывая и облизывая чувствительные места.
Макс стонет и зарывается пальцами в мои волосы, пока я продолжаю облизывать, целовать и прикусывать, спускаясь все ниже по ее прекрасному телу. Нужно, чтобы не только шея пахла мной. Я хочу, чтобы она вся пропиталась моим запахом.
Она моя, и хочу, чтобы все это знали.
****
Наконец, мы оба выговорились, рассказав друг другу о том, что скрывали, а я довольно ясно показал всем остальным жильцам, что она недосягаема, и теперь желудок начал урчать.
‒ Слушай, ты хочешь есть?
Я чувствую, как она кивает головой на моей груди, так что я шлепаю ее по голой заднице и отправляю ее одеваться. Она визжит мое имя, и клянусь, я никогда не устану слушать свое имя из ее уст. От этого снова появляется желание засадить ей еще раз, да поглубже.
Она садится и вытягивает руки над головой. Волосы рассыпаны по плечам, прикрывая прекрасную грудь. Появляется ощущение, что она меня соблазняет. Я хватаю плед, потому что это единственное, что я могу схватить, не касаясь ее.
Очень медленно она перелазит через меня, касаясь моей груди своими сосками. На краткий миг она садится сверху, затем быстро соскальзывает с кровати. Я смотрю, как она проходит по комнате, как умеет только Макс Брейди. В каждом ее шаге чувствуется уверенность и сила. Попка слегка подпрыгивает при каждом движении бедер, а над местом соединения ягодиц виднеется очаровательное маленькое рыжее родимое пятнышко. На груди все еще покоятся волосы, разделенные на затылке, так что я вижу стайку птиц.
Добравшись до ванной комнаты, она берет небольшой локон и медленно пропускает его через пальцы. Оглянувшись через плечо, она застигает меня за очевидным разглядыванием. На ее лице медленно появляется сексуальная усмешка.
‒ Одевайся, Сейдж, я умираю с голоду, ‒ мурчит она, исчезая за дверью.
Стоит мне только открыть дверь, как в нос ударяет запах бекона. Пока мы добираемся до кухни, дом прорезает знакомый громкий звук фальшивого Марининого пения.
‒ Э, она всегда по утрам такая шумная? ‒ спрашивает Макс. ‒ Больше похоже на умирающую кошку.
Я целую ее в макушку.
‒ Ага, это отвратительно. Садись, я сейчас вернусь.
Я показываю ей сесть в столовой за стол, потом направляюсь на кухню.
Марина танцует и поет, переворачивая оладьи. Она одета в хлопковые шорты и рубашку, которая кажется на пару размеров меньше нужного.
‒ Предупреждаю, лучше остановись, иначе мне придется включить внутреннего «Саймона Коуэлла», ‒ перекрикиваю я ее.
Она визжит и роняет лопатку.
‒ Господи! Кэтч, не пугай так, ‒ говорит она, прижимая руку к груди. На ней как всегда до нелепого много косметики.
‒ Есть какие-нибудь новости от Снитча? ‒ спрашиваю я, чтобы сразу перейти к делу. Последнее, чего я сейчас хочу, так это проводить время наедине с Мариной.
Она качает головой.
