«Я преисполнена решимости и далее проливать свет на этот вопрос и делать всё, что могу, для привлечения много большего внимания к первым и самым критически важным годам жизни самых юных членов нашего общества, – ведь именно они, в конце-то концов, и есть наше будущее», – написала она в завершение.
Было бы ошибочным уподоблять жизненный путь Кэтрин лёгкой прогулке. Ещё до замужества ей приходилось сносить внешне легковесные, но глубоко оскорбительные и весьма жестокие упрёки в принадлежности к среднему классу от некоторых лиц из круга Уильяма. Тот факт, что её мать Кэрол до того, как сделаться индивидуальной предпринимательницей, работала стюардессой, также служил поводом для жалких в силу мелочности шпилек в её адрес. Выходя с Уильямом в свет в компании его «благородных» друзей, ей даже доводилось слышать от них в свой адрес «ходячая инструкция о порядке входа-выхода» и прочие обидные прозвища. Доводилось ей подвергаться беспочвенной критике и личным нападкам и со стороны СМИ, но она стойко всё это сносила и продолжала фокусироваться на выполнении своей роли.
Странным образом Кэтрин сохраняет способность разделять людей на два лагеря по отношению к себе даже сегодня. Большинство признаёт её в целом позитивное влияние на жизнь общества, но есть у неё по-прежнему и ярые противники, численность которых существенно возросла в результате пресловутого «Мегзита», ознаменовавшего раскол не только королевской семьи, но и общественного мнения. Впервые она попала в поле зрения публики в 2004 году, когда папарацци сняли и выложили их с Уильямом фото на горнолыжном курорте Клостерс. В ту пору мало кто придал этому большое значение. Ну, подружка и подружка. Большинство королевских комментаторов указывало на то, что Уильяму было в ту пору всего двадцать два года, и выражало сомнение, что роман с Кэтрин у него всерьёз и надолго, ожидая, что она просто первая в долгом ряду симпатичных особ женского пола, с которыми будет время от времени ассоциироваться личность принца.
На самом деле, когда ни через год, ни через два она так и не получила предложения о замужестве, самые ехидные из медийных комментаторов даже наградили её прозвищем «Кэти-ждунья». Вскоре последовали и другие несправедливые и нелицеприятные прозвища. Её обзывали то «неисправимой мымрой»[248], то «пластиковой принцессой», а то и «антипрофессионалкой»[249].
Покойная ныне Хилари Мантел, двукратный лауреат Букеровской премии, по одной лишь ей ве́домой причине и вовсе вышла за все рамки, обозвав Кейт «шарнирной куклой для тряпья» и добавив, что её, «похоже, выбрали на роль принцессы за безупречность: болезненно худая сверх пределов желаний, без причуд, без странностей, без риска, что она явит миру свой характер»[250].
Причины, по котором автор таких литературных шедевров, как «Волчий зал» и «Введите обвиняемых», сочла нужным обрушиться на Кэтрин со столь злобными нападками личностного свойства, остаются неясными. Однако это яростное брызгание ядовитой слюной имело публичный резонанс на самом высшем уровне, при том, что сама Кэтрин замять скандал была не в силах. Дошло до того, что в защиту герцогини вынужден был выступить лично британский премьер-министр Дэвид Кэмерон, заявивший, что хотя Мантел и «хорошая писательница», он лично находит её комментарии «оскорбительными» и «совершенно неприемлемыми».
Скандал тем временем продолжил разгораться дальше, а когда ведущая «Ночных волн» BBC Radio Three Энн Макэлвой вежливо поинтересовалась у дамы Хилари о причинах её столь острой неприязни к герцогине, та возбудилась и принялась давать отповедь своим недоброжелателям. «Мне абсолютно не о чем сожалеть, – ведь то, что я сказала, было кристально ясно и так. Мне абсолютно не за что извиняться», – настаивала она. Мантел заявила, что уподобление ею Кэтрин «манекену в витрине» и заявление о том, что единственное, на что она способна, это размножение, было вырвано из контекста и превратно истолковано таблоидами.
Честно говоря, вызвавшая скандал лекция Мантел была посвящена не личности Кэтрин, а её образу, формируемому СМИ, и восприятию этого образа публикой. При всей обиде Кэтрин и её семьи на писательницу за откровенно хамские сравнения дворец хранил молчание, благоразумно предпочитая предоставить возможность высказать Мантел своё «фи» другим, благо что заведомое большинство в этой истории заняло сторону Кэтрин.
