— Я сказал тебе то, что мог, и повторяю: им не нужны живые чекисты. Или, скажем так: в данном случае не нужны. Они не хотят оставаться в долгу после избиения нашей резидентуры в Буэнос-Айресе. Коль скоро та история не получит огласки, какой смысл расспрашивать убийц о подробностях? Тут все логично. Операцию проводишь ты, Мишин. Один или с помощью личных контактов. Наши люди в ней не участвуют ни при каких обстоятельствах. Мне это категорически запрещено. Условий всего два. Первое: ликвидаторы КГБ — ради тебя же самого надеюсь, что они все-таки появятся в Амстердаме, — должны быть обнаружены местными властями с признаками насильственной смерти в полной готовности для упаковки в пластиковые мешки и отправки на родину в том виде, в каком сочтет нужным советское посольство. Второе: спустя час после завершения акции, не более, Валентина — без единой царапины — должна стоять у седьмой секции в аэропорту Схипхол. Если ты не выполнишь первое условие, с тобой покончат наши люди, в случае невыполнения второго — тебя убью я…
— Стопроцентное выполнение задания не рассматривалось?
— Уже рассмотрено. После выполнения первой части акции ты позвонишь по телефону, который я тебе дам. Получишь инструкции и исчезнешь, растворишься — и для своих начальников, и для моих боссов. Навсегда. На веки вечные. Это честная сделка.
— Где кончается указание на сей счет из Лэнгли и начинается твоя личная инициатива?
— На сей раз я не импровизирую. Твоя жизнь, Мишин, официально возвращается тебе в обмен на трупы ликвидаторов. Таково решение моего начальства.
— Даже если их не будет пять?
— Постарайся, чтобы их было как можно больше.
— Вы хотите повести в счете?
— Я дам тебе телефон, выясняй эти нюансы сам.
— Как ты узнаешь, что я действительно замочил своих дорогих коллег?
— Не волнуйся, Мишин, я — главный зритель этого спектакля. По моему сигналу занавес поднимется, и я же последним покину зал.
— Гарантии?
— Валентина будет с тобой, когда ты сообщишь об удачном завершении акции. Не понравятся условия — у тебя заложник на руках. Но, думаю, они тебе понравятся.
— ЦРУ плевать на Мальцеву. Твоим людям ничего не стоит, в обход тебя, убрать после завершения акции и меня, и ее.
— Мне не плевать на нее, понял? — Юджин сжал плечо Витяни. — И это твоя главная гарантия, Мишин. Постарайся понять! Это такая мощная гарантия, какой тебе даже президент США сейчас не даст…
Читатель, наверно, заметил, что, даже ощущая сырое дыхание смерти, я всем и каждому демонстрировала свою независимость в широком диапазоне средств — от мелких шуточек и приколов до откровенного хамства. Но стоило мне остаться в одиночестве, как все возвращалось на свои места и страх, ползучий, липкий, желеобразный, заполнял мои внутренности, давил на сердце и приводил в состояние мелкой непрерывной дрожи руки и ноги. По всей вероятности, я находилась на грани эмоционального и нервного истощения. Первый признак этого состояния у любой женщины (я знаю это давно и имею право поделиться) обычно и самый верный: не хотелось смотреться в зеркало…
Мой номер в «Холидей Инн» напоминал таковой же в барселонской «Глории» своей непомерной (а для советского человека — попросту оскорбительной) роскошью. Очевидно, она была одной из немногих слабостей всесильных бойцов невидимого фронта, своеобразной формой расплаты с опустившимися строителями коммунистического завтра за их предательство, стрессы и унижения.
…Я размышляла об этом, сидя в застегнутом на все пуговицы пальто на жестком выступе для чемоданов и тупо глядя в пространство на уровне зашторенного окна. Мысли мои текли как-то вяло, приторможеннр. Дальнейшее пребывание в прострации грозило самыми тяжкими последствиями, о которых мне и думать не хотелось. Надо было встряхнуть себя, как градусник, выбить из головы тяжелую ртуть страха и дурных предчувствий. На этот случай существовал хорошо проверенный способ моей подруги. «Если тебе так херово, что и жить не хочется, — говаривала она, — подойди к зеркалу, внимательно взгляни на свое отражение и пятнадцать раз подряд повтори, ни разу не засмеявшись: „Господи, какая я красивая!“ Зато потом наржешься до икоты…» Возможно, я бы и воспользовалась этим советом, но тогда, в Амстердаме, мне было просто страшно смотреть на себя. Тот самый случай, когда отражение пугает больше оригинала.
