Я прошлепала к двери, открыла ее и чуть не ослепла от вида кипенно-белого, огромного — размером с каталку, на которых в советских больницах перевозят тела из реанимации в морг — столика на колесиках. И еще он напомнил мне столик мага-иллюзиониста: столько на нем было всевозможных серебряных сосудов, судков, тарелок и блестящих приборов.
Как зачарованная, я наблюдала за перемещением буржуазной скатерти-самобранки, распространявшей по всему маршруту следования аппетитные запахи. Официант, закативший ее в мой номер, — очень рослый, широкоплечий мужчина в белой куртке — аккуратно установил каталку у круглого стола и начал переставлять судки и тарелки на довольно-таки неуклюже расстеленную им скатерть. Спина официанта была напряжена, словно он не тарелки переставлял, а блины от штанги ворочал.
— Может, вам помочь? — тихо спросила я, чувствуя, что уже где-то видела эти руки. — Мне бы хотелось пообедать за столом, а не на полу…
— Не стоит, мэм, — не оборачиваясь сказал официант, — я уже почти закончил…
Внезапно я почувствовала, как у меня стали подкашиваться ноги. Не фигурально, а в прямом смысле, до совершенно неприличной кривоногости. Чтобы не закричать, я зажала рот ладонью и с ужасом, словно клинический идиот, озаренный внезапным проблеском давно утраченного сознания, смотрела, как Юджин выпрямляется во весь свой баскетбольный рост и склоняется передо мной в позе неумелого, но предельно услужливого кельнера, с перекинутой через руку крахмальной салфеткой:
— Ваш обед, мэм…
…Я было открыла рот, но тут же захлопнула его. Клокотавшие внутри меня чувства уже готовы были вырваться наружу, однако Юджин предостерегающе поднес палец к губам и выразительно возвел очи горе, на лепной потолок, откуда хрустальными сталактитами, прямо на неумело сервированный стол, стекала люстра в стиле «мобиле».
Этот жест буквально пригвоздил меня к месту.
Я и без зеркала прекрасно видела, как по-дурацки поползли вверх мои брови от абсолютной несуразности происходящего. Все настолько напоминало дешевый, склеенный второпях где-нибудь на Свердловской киностудии фильм с американскими шпионами, конспиративными явками, несчастными жертвами враждебной западной пропаганды, бьющимися в истерике от безнадежности совершенной ошибки, и, разумеется, с микрофонами, вмонтированными хитрыми агентами ЦРУ в люстру, в ножки стульев и в сливной бачок, — что я даже поморщилась. А Юджин тем временем продолжал проделывать сомнительные с точки зрения нормального человека вещи: демонстративно, словно барабанщик в большом джаз-оркестре, шваркнул крышкой от судка по кастрюльке с соусом, хитро подмигнул мне, гаркнул: «Приятного аппетита, мэм!», после чего шумно, как солдат на плацу, потопал к выходу, гремя по пути каталкой-самобранкой, открыл дверь в коридор, выглянул наружу, затем громко хлопнул ею, оставил каталку у входа, снял туфли и в одних носках неслышно прокрался в ванную, сделав мне знак следовать за ним.
Загипнотизированная этой пантомимой (как если бы психбольного на несколько секунд освободили от смирительной рубашки), я тоже сняла туфли, на цыпочках пересекла холл и попала в отделанную алыми плитками ванную комнату размером с кабинет моего редактора, только без письменного стола и стола для заседаний, которые здесь с гораздо большим эффектом, а главное — смыслом, были заменены желтой, как воск, сидячей ванной, такого же цвета унитазом и биде, умывальным столом и кабинкой для душа, до того похожей на телефонную будку, что я ни к селу ни к городу вспомнила о родных советских «двушках». Мои несчастные ноги — видимо, от непрекращающегося перенапряга — дрожали, внутри все пульсировало, больше всего хотелось сесть прямо на мраморный пол, приложить лоб к чему-нибудь холодному, закрыть глаза и одновременно глазеть на Юджина, который пустил воду в сидячую ванну, наполнив этот мавзолей гигиены шумом Ниагарского водопада, а затем подошел к кабинке душа, втиснулся внутрь и, повернувшись, поманил меня пальцем.
Полностью отдавая себе отчет, что приняла бы это приглашение, даже если бы в кабину должны были пустить газ «Циклон-Б», я вошла в стеклянно-кафельный закуток и сразу — как под обжигающий душ — попала в объятия Юджина.
— Говорить можно? — шепотом спросила я.
— Можно, но коротко, — таким же шепотом ответил он.
— В телеграфном стиле?
— Да.
— Как Ленин в Смольном?
— Как Хемингуэй в Париже.
— Я сейчас не могу телеграфным… — уткнувшись в какую-то ложбинку между его грудью и сгибом руки, я чувствовала такое блаженство, раскованность и счастье, что, несмотря на титанические внутренние усилия, стала тихонько плакать. Даже не плакать, а чисто по-бабьи подвывать.
— Перестань, Вэл… — я ощущала его губы где-то у мочки уха. — Ты измажешь мне куртку тушью. А ее сдавать.
— Ничего, я простирну. За минуту.
— В буржуазных отелях не устраивают постирушки.
— Коммунистам можно. У нас постоянные проблемы с горячей водой.
— Как ты, Вэл?
— А ты?
