Нас отвели в дом напротив и усадили в складской каморке, пропахшей укропом и курагой. Узкое оконце было занавешено, но если бы кто-нибудь заглянул внутрь, он увидел бы двух преторианцев в черных шлемах, неподвижно сидящих у стены (рядом со мной был оператор дрона-ликвидатора – он глядел на мир через его камеры).
Я в камерах не нуждался.
На моей шее висела спецкукуха с направленным коммуникатором. Такие «TRANSHUMANISM INC.» делает для Претория.
Я мысленно навелся на засевшую в лавке террористку и почувствовал реакцию: чужое сознание как бы отшатнулось. Но имплантконтакт был установлен. Я перевел дух. Пока пронесло: самые нервные террористы детонировались уже на этой стадии.
Следовало действовать строго по инструкции – самодеятельность каралась. Я сделал десять вдохов-выдохов коробочкой и наполнил себя светом (эта визуализация всегда удавалась мне без труда, словно я тренировался в ней когда-то прежде).
На имплант тем временем уже поступала информация о личности шахидки. Ее звали Гугуль – распространенное среди тартаренов женское имя. Кажется, в честь карбонового поисковика.
– Гугуль! – прошептал я в ее мозгу.
– Кто это?
– Я шейх Ахмад, – ответил я проникновенно. – Я тот свет, что звал тебя в бой. Та пристань, к которой устремилась твоя ладья. Я здесь, чтобы дать тебе последнее напутствие.
– Имам! Имам Ахмад, да будет благословенно твое имя! Спасибо, что пришел придать мне силы перед подвигом.
– Не это ли я обещал тебе, моя верная? – спросил я, стараясь генерировать как можно больше внутреннего света.
Ахмад действительно обещает нечто подобное в своих роликах. Я не знаю, действительно ли у него есть механизм подключения к имплантам – это вопрос к «TRANSHUMANISM INC.» Высокая политика не наше дело. Но на время переговоров с Преторием имплантсвязь террориста блокируют, чтобы не засвечивать наши средства и методы, так что конкуренции с шейхом можно было не опасаться.
– Я спасу тебя, – сказал я. – Я проведу тебя сквозь кольцо врагов и живую возьму в рай.
Мы заучиваем эти фразы заранее, чтобы во время переговоров слова летели легко, как дыхание.
– Делай как я скажу… В комнате две двери – одна на улицу, через которую ты зашла. Другая во двор. Пройди через ту, что ведет во двор.
Сидевший рядом оператор мухи ждал, когда героиня сюжета появится под открытым небом. Моей задачей было вывести ее туда, и все. Дальше муха сделала бы свое дело. Смерть наступала так быстро, что избежать детонации удавалось почти всегда.
– Дверь заперта, имам, – ответила Гугуль тревожно.
Идиоты, подумал я. У них что, нет информации?
Я ощущал ее чувства. Это было теплое истечение преданности, экстаз, доходящий до эротических содроганий. Быть объектом поклонения оказалось весьма мерзко. Что же приходится терпеть богу, если он есть…
– Я чем-то оскорбила вас, имам? – спросила Гугуль, и я понял, что часть моего инстинктивного отвращения оттранслировалась на ее имплант. Я повторил дыхание коробочкой и снова наполнил себя ярким светом.
– Я печалюсь о праведных душах, не готовых оставить этот мир. Если начнется пожар, ты можешь случайно забрать их с собой.
– Но имам говорил, что смерть врага сладка.
– Она сладка, дочь моя, но вокруг тебя не только враги. Есть тут и несколько праведников, еще не завершивших свой земной путь…
Такая смысловая ветка иногда предотвращает подрыв, но использовать ее надо осторожно и лишь как последнюю возможность.
– Что мне делать? – спросила Гугуль.
В потоке ее чувств появилось недоверие. Это было большим облегчением после душного вихря преданности, но с профессиональной точки зрения я уже проиграл.
Тартаренских шахидок инструктируют на наш счет, и важная задача переговорщика – не дать им вспомнить свои инструкции.
– Подойди к окну, – отозвался я задушевно. – Открой его, и спасение войдет в твои глаза с дневным светом…
Это было последним шансом достать ее мухой.
– Так и сделаю, – ответила она.
А в следующий момент на другой стороне улицы сверкнуло, громыхнуло, и волна жара ворвалась в нашу комнату сквозь оконную занавеску.
После взрыва начался керосиновый пожар, сгорело несколько домов, но других жертв, как ни странно, не было.
Вернее, коллатеральной жертвой оказался я сам.
Преторианская нейросеть записывала все мои состояния и мысли во время операции – и выстроила логически безупречный, но совершенно ложный нарратив: якобы я подумал, что фавелу хорошо было бы спалить из санитарных соображений, а потом подвел ситуацию именно к такому разрешению.
Я пытался объяснить начальству, что дело было не в моем желании что-то спалить, а просто в особенностях моего образного метафорического мышления. И подрыв произошел не из-за моей оплошности, а из-за того, что дверь во двор оказалась заперта, после чего шахидка усомнилась во всеведении шейха.
Но меня отчислили из курсантов все равно – волна отвращения, непроизвольно посланная мною на Гугуль в ответ на ее беззаветную любовь, была грубейшей профессиональной ошибкой. Мне объяснили, что школе Претория не нужны люди с образным метафорическим мышлением. Ей нужны переговорщики.
