Качнувшись вперед, он раскрыл руки, и Маура, закрывая глаза, прижалась к широкой груди. Вздохнула, будто попала домой, и вдруг заплакала, утыкаясь лицом в стучащее растерянное сердце. Медленно-медленно Иму свел руки за ее спиной и обнял. Так и стояли, пока Даориций расхаживал вокруг, сморкаясь в платок и, сердито смеясь, досадовал на свою стариковскую чувствительность.
Наконец, слегка успокоившись, скомандовал, превращаясь в прежнего быстрого и расчетливого купца:
— Ну славно. Хвалу вознесете мне позже, вам сейчас не до того. Маура поедет в своей повозке, а мы с тобой сядем в мою. Поедим и двинемся в путь. У меня маленький караван, три верблюда с поклажей. Три дня и мы на борту Ноуши. Там я с тобой рассчитаюсь, друг. И подумаете, куда дальше. Можете вернуться со мной в черные земли. Построите дом, нарожаете детишек. А я буду… Да что я. Поехали!
Еще раз с гордостью оглядев двоих, что стояли рядом, молча слушая его речи, подхватил полы халата и стал подниматься по ступенькам, где за стеной топтался и ржал конек, запряженный в повозку Мауры.
— Не прогоняй меня, прекрасный годоя, — вполголоса проговорила девушка, когда они пошли следом, — я годы думала о тебе. Танцевала и думала.
— Я… — не закончив, он улыбнулся ей, перекашивая изуродованное лицо. Поддержал под локоть, помогая подняться по лесенке.
И поднялся сам, неся на лице застывшую растерянную улыбку.
— Мир принадлежен богам… И свод небесный невидимо для глаз человеческих содержит в себе мириады существ, что служат богам и передают людям их волю. Это известно всем просвещенным людям. И даже грубый крестьянин возносит хвалу и несет дары к жертвенникам и алтарям. Но простолюдин не знает, что и боги и невидимые существа, дриады и нимфы, сатиры, небесные воинства — они и в других землях те же, лишь имена им даются другие. Простолюдину нет дела до этого, но он может попасть в плен и его продадут в рабство в далекую чужую страну. И там, поверьте мне, Алкиноя и Теопатр, там возможность вознести молитву бывает важнее куска хлеба. Чужой мир, все чужое. А вы, дочь и сын знатного, потомки высокого рода, вы должны понимать, что любые чуждые боги суть ипостаси богов Олимпа, а значит, никакая молитва не является злом.
— Даже богу с головой крокодила, — недоверчиво спросила девочка, кладя рядом с собой недоплетенный венок и пристально рассматривая лицо учителя черными круглыми глазами.
— Даже ему, Алкиноя.
— Нам не надо! — встрял в разговор мальчик, и нахмурясь, с досадой оглянулся на бассейн в центре перистиля. Там возились его друзья, мальчики-рабы, держали в мокрых руках кораблики из коры.
— Мы не крестьяне и не рабы. Пусть они плачут.
Техути улыбнулся Алкиное, покачивая головой, будто призывая тоже улыбнуться недалекости младшего брата. И сказал доброжелательно:
— Ты устал, Теопатр. Иди, поиграй, я закончу урок с твоей сестрой.
Девочка выпрямилась и расправила складки тонкого льна на груди. Проводив глазами брата, что мгновенно убежал и от бассейна тут же послышался его негодующий голос, раздающий приказы, снова посмотрела на учителя, с выражением лица, подсмотренным у матери, с таким знатная Канария взирала на гостей и на акробатов, танцующих с кимвалами.
— Ты, Алкиноя, понимаешь, о чем я. Когда вернется отец, тебе исполнится пятнадцать и, может быть, твой муж ждет тебя в далекой чужой стране. Помни мою науку, когда будешь устраивать свою жизнь.
Девочка шумно вздохнула, сверля учителя маслинами глаз.
Техути, внутренне усмехаясь, отвернулся к столу, перебирая свитки. Девица созрела еще в тринадцать, и думать ни о чем не может, кроме как о мускулистых телах конюших и надушенных хитонах гостей матери. А тут — учитель. Красивый и умный, не дает скучать. Но нужно быть осторожным, в этом доме он нанят, и хоть не раб, но почти так же бесправен. Полностью зависит от милостей знатной Канарии, в тоске ожидающей возвращения супруга.
— Сейчас я покажу тебе, как выглядят малые боги Египта.
— Покажешь ей в другой раз, учитель Теху, — властный голос отскакивал от ребристых колонн, будто брошенный мяч, который нужно правильно поймать. Канария быстро шла к ним, придерживая наброшенный на затейливую прическу край плаща. Длинное лицо с тяжелым носом, украшенным массивной горбинкой, разгорелось от быстрой ходьбы. Наверное, от ходьбы…
