Убрав руку с кожаного бока сумки, задумался. Он обещал княгине оставлять весточки о себе, в каждом полисе на побережье, чтоб нашла его. И в двух городах, где, продав коней, он провел время, не слишком усердствуя в поисках работы писцом, а больше отдыхая, бродя в толпе и бесцельно разглядывая вороха тканей и горы чеканной посуды, он так и делал. Писал небольшие таблички, за пару монет оставлял их в харчевнях, на словах описывая хозяевам женщину из дикого племени, что может прийти с расспросами о нем. А потом появилась Канария, в богатой повозке, откуда стреляла по сторонам черноглазая Алкиноя, держа в руках глиняную куклу, и поманила рукой, отягощенной золотыми браслетами. «Мне рассказали, ты нанимаешься писцом, чужеземец, а еще, что ты прибыл из далекого Египта. Расскажи мне о жизни там, куда отправился мой супруг…»
Онторо не солгала. Женщины открывались перед ним еще до того, как сам он решался попросить хоть что-то. Искали его взгляда, заговаривали и находили предлоги. Канария после хозяек лавчонок и веселых, но замурзанных портовых жриц, показалась ему царицей. И он склонился на колено, прикрывая рукой лицо, будто страшась яркого света, идущего от смуглого лица с упорными темными глазами. Отвечал голосом, полным меда и робкого восхищения.
И вот он лежит в последний раз в комнатке, где еле помещается узкая кровать и крохотный деревянный столик с парой мисок и кувшином. Завтра его ждет новое жилье и новая жизнь.
Сон снова пришел и он радостно упал в его зыбкую воду, покачиваясь на волнах предвкушения яркого будущего. А мысли о княгине оставил на потом.
Спал, задавив легкое беспокойство, когда из наступающего сна выплыло жадное лицо Канарии, горящее темным румянцем, и была она не под ним, как всегда было раньше, со всеми женщинами, а нависала, как грозная луна, меняющая цвет — черная в светлом небе. Спал и не видел, как на светлеющем кусочке неба в маленьком окне выцветает тонкий серпик настоящей луны, без ответа ищущий его взгляд.
А далеко в степи, за пять дней быстрого конского бега от побережья, посреди бесконечного моря рыжей, влажной от утренней росы травы сидела Хаидэ, застыв на круглом валуне, торчащем из звонкой земли. Смотрела на узкую луну, надеясь, как надеются все влюбленные, что может быть там, на изогнутой белой лодочке, ее взгляд встретится с взглядом любимого. Вокруг в бледном утреннем воздухе просыпались птичьи голоса, край неба над травами наливался скрытым солнечным светом. Еще спали запахи, придавленные мокрыми ладонями ночи, но совсем скоро выйдет солнце и, высушивая росу, выпустит их на волю, переполняя степь.
Княгиня вздохнула, отводя усталые глаза от еле заметного серпика. Нащупала в траве так и не вымытый с ночи котелок. Надо идти к ручью, почистить его песком, нарвать щавеля и ушек, проверить сеть вместе с двумя ши старого Патаххи, и заняться рыбой. Вот как сбывается ее старый сон в земляной норе. Теперь каждый день она вспарывает брюха рыбинам, что еще бьют хвостами, и запуская руки в скользкое нутро, копается в кишках, пачкая одежду блестящей легкой чешуей. Только это не рыба мира, рыба из сна, а просто — рыба, которая будет съедена в маленьком лагере шамана.
Она встала, уже торопясь к заботам. И замерла, прислушиваясь. Отвела от щеки пряди длинных волос, чтоб ветерок не путал их, мешая услышать замирающий от расстояния конский топот. И, подхватив котелок, быстро пошла под уклон, где в низине, закрытый рощицей тростников, чуть слышно булькал, переливаясь с камня на камень, ручей. Всадник еще далеко, она успеет помыть посуду.
Ветер, набирая силу, дул со стороны пришедшего топота, делая его громче, и потому княгиня успела не только вычистить закопченную посудину, но и помогла выбрать из сетей рыбу, работая наравне с мальчиками — средним ши Эхмосом и младшим ши безымянным. И после, вымыв руки в ручье, снова выбралась на невысокий гребень, отделяющий низину от плоской степи. Встала на ветру, туго заплетая растрепавшиеся косы, пока черная точка вырастала, превращаясь в конника в островерхой шапке.
Настороженно улыбаясь, кивнула спрыгнувшему на землю мужчине в ответ на его поклон.
— Тебе не нужно кланяться мне, Казым, я — второй младший ши старого Патаххи, и даже имени нет у меня. Но я рада тебя видеть.
— Сама знаешь, имя у тебя есть и никто не отберет его, дочь Торзы и воительницы Энии, — Казым скинул шапку за плечи, огладил короткую бороду. Ведя коня рядом с Хаидэ, говорил серьезно, но, не выдержав, улыбнулся во весь рот, показывая крупные зубы. И та улыбалась ему, остро почувствовав, как сильно стосковалась она по бородатым серьезным мужчинам, что изгнали ее, заботясь о племени.
— Как Фития? Я без нее, будто мне отрубили руку, Казым.
— Что ей станется, жива, здорова, ругает нас, а после молчит. Я выехал тайно, а то б увязалась, к тебе-то.
